Другие сверстницы, конечно, тоже интересовали Нетту; и она довольно часто сознательно подавляла в себе желание к ним присоединиться, её привязанность к Кирочке была достаточно глубокой, и вдобавок, примешивалось чувство вины, ведь Нетта понимала, что, оставляя подругу, обрекает её на одиночество. Тем не менее, ссорились они нередко. И Кирочка всегда извинялась первая, вне зависимости от того, которая из них двоих оказывалась виноватой. Она любыми способами пыталась вернуть себе утраченное расположение Нетты, порой унижаясь, порой позволяя рыжей слишком многое и прощая даже то, что не следовало бы прощать; но не стоит поспешно судить её за это; мало кто способен в полной мере представить себе, насколько сильной может быть единственная привязанность изгоя.
И Нетта, как, наверное, любой человек, не осенённый подлинной святостью, не устояла перед великим соблазном этим воспользоваться. Но, к чести её надо заметить, рыжая старалась не слишком наглеть. Кирочка ничего не жалела для Нетты — и добрую половину школьного завтрака, и домашние задания, и время, и порывы, и мечты — всё это она с радостью складывала на алтарь их дружбы; и, разумеется, посещение кафе на бульваре Плачущих Тополей вскоре было прощено Нетте, как и прочие небрежности, вольности, даже мелкие пакости — рыжая ведь была единственным существом, капризным, может быть, переменчивым, не упускающим своей выгоды, но тем не менее — Кирочка чувствовала — искренне привязавшимся к ней. И все жертвы, приносимые Кирочкой, объяснялись лишь её неуёмной благодарностью Нетте за это.
2
У Саша Астерса была длинная тонкая шея и крупная яйцевидная голова. Когда в средних классах он, подобно многим юношам, вдруг как-то размашисто и резко вытянулся, это стало ещё заметнее; русая стриженая голова, особенно если глядеть издалека, плыла в шумной утренней толпе школьников будто бы сама по себе; заметно возвышаясь над линией плеч, она воспринималась чем-то самостоятельным, отдельным, и оттого невообразимо гордым. Лоб у Саша был высокий, крутой, щёки трогательно округлые пока, нежные, должно быть; когда он смущался или сердился, они, как у большинства светлокожих, распускались большими красными цветами.
Учился Астерс неважно, но тем не менее в классе его уважали. Он был немного неуклюж, нескладен, но одарен зато таким задорным искрометным обаянием, что когда он смеялся, хотелось смеяться тоже, просто смеяться, не важно над чем; среди мальчишек Саш легко становился заводилой; а многие девчонки уже бросали на него заинтересованные взгляды, красивые девчонки — не то что Кирочка! — они красили ресницы и даже волосы, модно одевались и носили свои тетради в кокетливых сумочках, а не в квадратных ранцах.
С пятого класса таинственная связь существовала между Кирочкой и Сашем Астерсом. Между "отличным парнем" и "ручкой от швабры". Должно быть, всё началось в тот день, на уроке географии, когда Кирочке показалось, что из загадочной страны фантазий поиграть с нею пришёл дракончик Гордон; ему ведь нужно было в кого-нибудь вселиться, чтобы существовать в настоящем мире, и почему-то он выбрал именно яйцеголового Саша Астерса…
Всё выглядело чередой самых обычных насмешек, но внутри оно было совсем другое, горячее, мягкое — как начинка в столовском пирожке — спрятанная глубоко, она остается теплой даже если корочка уже остыла. Когда Саш шутил над Кирочкой и смеялся, обнажая ровные мелкие зубы — в ней вместо обиды почему-то неудержимо разрасталась радость — точно большое дерево, которое изнутри так весело и сладко щекотало ветвями Кирочкин живот.
И Саш повторял это снова и снова. Его глаза-бабочки оказывались близко-близко — казалось, вот-вот вспорхнут да сядут ей на щёки — когда он, перегнувшись через парту пытался сунуть какую-нибудь очередную пакость — жука, мокрую бумажку, обломанный карандаш — в карман её школьного рюкзака.
Как-то раз в столовой к завтраку подали макароны. Кирочка сидела за соседним столиком спиной к Астерсу.
Внезапно что-то липкое и холодное прыгнуло ей на шею.
Она удивилась — макаронина!
Кира обернулась. Саш Астерс хихикал, скаля зубы. Глаза у него блестели. Щёки цвели.
Кирочка не поскупилась на месть. Она зачерпнула целую ложку остывших макарон и не раздумывая запустила ими в Саша. Предвкушая ответный удар, она тотчас выскочила из-за стола и помчалась между столиками семимильными прыжками больших ног. Радость от безнаказанности, и еще от чего-то, чему не было названия, вольно и горячо билась под ребрами; Кирочка неслась по проходу — быстрая, лёгкая, радостная — как первый весенний ветер, звездами сияли ее огромные антрацитовые глаза. И пространство перед нею расступалось, давая дорогу этому стихийному потоку радости; останавливались и пропускали бегущую девчонку встречные, завороженные, ослепленные сверканием её чувств…