— Ты что? Хочешь что-то спросить? Я заметила, ты не первую перемену стоишь надо мною и молчишь. Говори лучше. Так ты только мешаешь мне решать задачу.
— Какую? — спросила Кирочка.
— Номер сто двадцать два. По алгебре. Она у меня не получается… — Дагма сделала обреченно-сердитое движение в воздухе ручкой, словно перечёркивая злополучную задачу.
— А… хочешь… я тебе… объясню… — цепенея, словно перед прыжком в пропасть, пролепетала Кирочка.
Всё оказалось не так то просто. Кира, конечно, готовила себя заранее к определённым трудностям, но она их явно недооценила.
Дагма слушала её очень внимательно, можно сказать даже благоговейно, так, как слушают человека, достигшего несоизмеримо больших высот мудрости, так, как слушают Мастера. Но это не помогало. От усиленной умственной работы на низком чуть вогнутом лбу Дагмы собиралась морщинка, широкие, похожие на гусениц брови сдвигались; она напрягалась почти физически: будто задачка была некой неподъёмной тяжестью, которую следовало сдвинуть с места и куда-то тащить. Но всё равно ничего не выходило. Алгебра по-прежнему оставалась недосягаемой для её сознания. Оно изо всех сил тянулось к ней тонкими прозрачными щупальцами мыслей, но так и не могло прикоснуться…
Упорство и терпение Дагмы, однако, поражали воображение. Она способна была часами сидеть на стуле своим обширным уютным задом и медленно, с непостижимым сосредоточением выводить алгебраические символы в тетрадке, старательно прорисовывать каждую петельку и палочку, совершенно не понимая смысла, стоящего за всем этим. У Дагмы был каллиграфический почерк; тайные знаки выходили из-под её руки неторопливо, всегда одинаково, кругло, стройно, и особенная умиротворяющая красота этого процесса постепенно примирила Кирочку с его полной бессмысленностью. Дагма представлялась ей малюсенькой улиткой, что ползёт и ползёт, с поистине величественным упорством, по склону огромной горы.
В конце концов, так и не добившись успеха, Кира подумала, что, может, и не стоит втолковывать Дагме абсолютно чуждую ей математику, ведь, вероятно, она создана для другого; у Дагмы, скорее всего, тоже есть свой мир, непохожий ни на Кирочкин, со статуэтками, спрятанными в диване, тополиной грустью и дракончиком Гордоном, ни на чей другой; в Дагмином мире, быть может, совсем не математики, но вместо неё есть нечто такое, чего даже представить себе не могут те, кому эта пресловутая математика доступна.
Выпускной решено было отметить на природе. Весёлый автобус, набитый вчерашними школьниками, плавно покачиваясь, увозил их по шоссе вдоль побережья, от сверкающих высоток, от солнца, бьющего в заднее стекло, бегающего золотыми полосками по спинкам автобусных кресел, от вечернего шума города, к тихим островам, брошенным в залив горсткой крупных горошин, и связанных друг с другом и с берегом вантовыми мостами. Острова не застраивались, их решено было оставить лоскутками нетронутой природы для отдыха горожан, вьюнок и дикий хмель вблизи берегов начали завоёвывать металлические конструкции мостов, они обвивали вздымающиеся в небо толстые стальные тросы; удивительные чувства рождало это сочетание невесомого и массивного, гибкого и твёрдого, цветущего, переменчивого, живого и монументального, статичного, навеки застывшего в своём технократическом величии.
Ребята разделились на небольшие группы; гуляли по лесу, перебегали по пустым и тихим вантовым мостам с одного острова на другой, забирались в старинную заброшенную усадьбу, утонувшую по самую крышу в зарослях малины и иван-чая; там, среди битого стекла и размокших картонок кто-то из мальчишек нашёл портрет Вождя в тяжёлой деревянной раме. Саш Астерс объявил, что возьмёт его домой и повесит на стену.
Кирочка бродила одна. Никто с нею не заговаривал; и она долго смотрела, как гас над заливом закат, медленно обступаемый облаками; он постепенно исчезал в их тучной кремовой гуще, становясь все краснее и тоньше, пока, наконец, не истончился совсем, превратившись в щелевидную, плотно стиснутую со всех сторон, густо-багровую полосу.
Кирочка кидала камни в воду, а когда ей это наскучило, рискованно ступая по замшелым скользким прибрежным камням, зашла так далеко в море, как смогла, и, найдя относительно устойчивое положение на плоском камне, зажмурилась, подставив лицо ветру. Ей доставляло странную мрачную радость стоять вот так, представляя, что берег не в нескольких десятках метров, а в сотнях миль, и она одна здесь, совсем одна среди воды и ветра…