Саш Астерс вышел на берег и увидел черный тонкий силуэт девушки на фоне закатного неба. Он сразу понял, что это Кирочка. Саш застыл, пораженный и очарованный этой картиной: тихие волны, пастельные краски неба, девушка, стоящая, кажется, прямо на воде, далеко-далеко от берега; ветер в её волосах, косынке, юбке. Он чуть было не окликнул Кирочку, но, внезапно спохватившись, понял, что толком и не знает, что ей сказать.
Уже в сумерках, когда нужно было возвращаться к автобусам, Кирочка, запутавшись в лесных дорожках острова, случайно застала врасплох целующуюся парочку. Продравшись сквозь заросли дикой смородины и хмеля, она раздвинула руками ветки молодого орешника и увидела их. Двое остановились на узенькой тропинке и, обнявшись, соприкасались неопытными губами, робко, некрепко, словно щенки, что, принюхиваясь при знакомстве, так трогательно неуклюже тыкаются друг в друга мокрыми носами. Одним из этих двоих был Саш. Кирочка сумела это понять в полумраке, девушка же стояла спиной. Ирма Вайнберг? Или другая? Да разве ж это важно?..
Стараясь не шуметь, Кирочка исчезла среди ветвей. Но Саш, кажется, видел её. Он отвлекся от поцелуя и какое-то время всматривался в серую мглу листвы сурово и напряженно.
— Что такое? — спросила девушка.
— Да нет, ничего, показалось… — ответил Саш, снова склоняясь к ней.
Бежать по лесу совсем не то, что по городу. Лес — обитель гармонии. И когда ты расстроен, обижен, зол, он не принимает тебя; каждая кочка готова броситься тебе под ноги, каждый сук рад тебя уколоть — сама земля, усеянная коряжистыми палками, незаметными под длинной травой, встречает тебя враждебно. Кирочка бежала, спотыкаясь, сердито отмахиваясь от веток, хлещущих по лицу. И опять ей чудился чёрный вихрь; он закручивался всё быстрее и быстрее, сливаясь перед глазами в мутно-дымчатый столб от земли до неба; и иногда в его непрерывно вращающемся теле то здесь, то там мелькали новые туфельки Ирмы Вайнберг, её крашеные волосы, блестящая чешуйчатая сумочка для книг…
Жизнь не состоит из событий. Она непрерывна. Просто многие люди привыкли жить от события к событию, в перерывах смакуя собственные переживания так, словно ничего другого нет. Подобно тому как человеческое сознание не в силах вместить бесконечность, оно не способно принимать абсолютную непрерывность; мы ограничены, и потому вынуждены дискретизировать. Само разделение времени на секунды, минуты, часы — лишь условность, принятая для простоты; и есть в этом разделении некая доля искусственности, ибо время — это процесс. Нужно вглядываться и вдумываться в каждую секунду своей жизни, бережно и любовно, даже если в эту секунду именно с тобой ничего не происходит — тебе решать, чем станет то, что ты увидишь, — восхитительным переживанием, которое захватит тебя целиком, или не стоящей внимания ерундой, которую ты пропустишь в ожидании чего-то яркого, невероятного, уникального, предназначенного лично тебе. Созерцание — есть великий дар, и не все наделены им. Умение созерцать — основа подлинного бескорыстия. Ведь всякий, неизменно находящий в созерцании удовольствие, счастлив только потому, что существует.
Кирочка, не ведая об этом, в полном мере была наделена таким даром. Для неё порхающие ресницы Саша Астерса существовали лишь как процесс; процесс можно наблюдать, но нельзя присвоить. В её сознании не возникало стандартных девчоночьих фантазий: о встречах, об объятиях, о поцелуях. И Ирма Вайнберг, физичка, Нетта, которая однажды позволила себе заметить не а меру язвительно, дескать, Кирочка к Сашу неровно дышит — все они вызывали в ней досаду лишь потому, что каким-либо образом невольно овеществляли её переживания. Ирма ходила с Сашем за ручку по бульвару Плачущих Тополей; гуляя, Кирочка несколько раз видела их вместе. Физичка, тут и говорить нечего, когда Кирочка вспоминала про «мю» и саночки, у неё начинали гореть уши. «Втюрилась, а что такого, с всеми это когда-то случается.» — сказала рыжая Нетта. Нельзя так. Это слишком грубо. Если бабочку брать пальцами за крыло, она не сможет летать и в конце концов умрет… Если дракончику Гордону, обидевшись, крикнуть: «Да тебя вообще не существует!» — он больше никогда не придёт поиграть… И если волшебный процесс назвать каким-то конкретным словом, подвести под какое-то общепринятое понятие, он сразу перестанет быть волшебным, сразу утратит свою уникальность; он будет просто одним из тех процессов, что происходят и с другими тоже, повторяются много-много раз и даже составляют некоторую статистику.