Прошел еще один день, не принеся улучшения, ничего не разрешив. Родные разъезжались по домам. Мы вышли на площадь Мальзерб, где гулял шквальный ветер. Мы уже с трудом различали, где тротуар, где мостовая, где перекресток. Изнуренные усталостью, перешептываниями и страхом, мы видели сейчас окружающий мир под каким-то особым углом. Мы пересекли площадь, мы шли пешком, "чтобы немного отдышаться". Думали о бедной страдалице, в одиночестве угасавшей на смертном своем ложе. И холодная ночь усиливала, удесятеряла этот ужас перед неизбежным. Ведь это было куда страшнее, чем обычная агония.
На авеню Ван-Дейка мы снова собрались все вместе у бабуси, которая еще не спала. Когда мы стали расходиться по своим комнатам, чтобы поспать, а возможно, и провести бессонную ночь, мы все перецеловались друг с другом, и я - как все прочие.
Наконец мы узнали, что наступает решающий час. Несчастную роженицу теперь уже опасно было перевозить в больницу; в особняк привезли операционный стол, хирургические инструменты.
Дело близилось к вечеру. Явились два ассистента хирурга и вторая сиделка. Родные, которых не пускали выше первого этажа, умолили, чтобы их здесь оставили, и набились в двух комнатах. Мы, человек десять, сидели в столовой на втором этаже, так как нас изгнали из гостиной, примыкавшей к спальне. Я держала в своих руках руки матери Жанны, потому что все уже забыли о супруге председателя. Врачи заперлись в гостиной... Через несколько минут на пороге столовой появилась тетя Жюльена, белая как полотно, и смущенно произнесла:
- Не позволили остаться... только разрешили мне самой дать хлороформ.
- Ну как, она уснула? - осведомился Симон.
- Да... Вообще она ведет себя очень мужественно.
- Боже мой, боже мой, - прошептала мать Жанны, дрожа всем телом, и добавила: - Ничего не слышно...
И верно. После непрерывной ходьбы, после стонов и криков, которые через определенные интервалы доносились сквозь все перегородки, внезапно все затихло. Неестественная тишина завладела особняком. И вот тут-то Валентин, к общему удивлению, вдруг заплакал. Я сразу подумала о его хрупком здоровье, о его впечатлительности; и не знаю почему, подумала также, что в пятнадцать лет он был прехорошеньким мальчиком.
Валентин рыдал. Элен увела его в соседнюю комнату. Кто-то громко высморкался. Это сборище, разбитое на три группы: дальние родственники в нижнем этаже, мы, ближайшие, в столовой и хирург в спальне, - почему-то было в моих глазах лишенным логики, бессмысленным. Поздний час, чужая квартира, люди, разделенные на кланы, со своими различными переживаниями,все это, казалось, ничем не скреплено, вот-вот распадется. Неожиданно тетя Эмма с явным запозданием спросила:
- У них-то хоть все есть, что нужно?
- Конечно, - отозвалась тетя Жюльена, так и не снявшая халата. - Вы бы посмотрели! Настоящая операционная. Стены обтянули стерильной марлей. Приспособили также ванную комнату. Уж поверь мне: эти свое дело знают.
- Ах! - вздохнул председатель и обратился к своей жене: - Слышишь, милая?.. Слышишь, что говорят понимающие люди?
Симону не сиделось на месте. Он то вставал со стула, то начинал шагать по столовой, покусывая усики. Он что-то шептал, и я различила только одну фразу:
- Ничего не понимаю, нет, просто ничего не понимаю...
И он пожал плечами, как бы свидетельствуя о своем простодушии и бессилии.
Внизу вдруг послышалось приглушенное шуршанье шин. Вопреки всем своим тревогам брат сразу разобрался в домашних звуках:
- Как? В ворота?
- Фердинанд, - обратилась мама к отцу, - пойди, посмотри.
Отец, вернувшись, сообщил нам: это на лимузине прикатила бабуся с Франсизой. Бабуся велела поставить машину под арку; затем приказала запереть за ней тяжелые ворота. Из машины она не вышла и, закутанная, неподвижная, безмолвная, с грелкой на ногах, решила ждать конца событий.
Бесконечно тянулись минуты. Никто не осмеливался заговорить. Прошел, должно быть, час. Тут тетя Эмма согнулась вдвое и, прижимая к больной печени обе руки, забыв о сдержанности, начала стонать и охать. Тетя Луиза увела ее из комнаты, как раньше Элен увела Валентина. Через две минуты тетя Эмма вернулась.
- У тебя сейчас вид гораздо лучше, - сказала мама*
- Да, душенька Мари, меня вырвало желчью.
И она села. Но через минуту снова поднялась; глаза всех присутствующих невольно последовали за ее взглядом: изнутри, из гостиной тихонько тронули ручку двери, и язычок задвижки негромко щелкнул; потом ручка резко повернулась, открылась дверь, и в столовую проскользнул ассистент хирурга, закрыл за собой дверь и прислонялся к ней спиной.
- Ну, как? - хором осведомились мы, - Что слышно?
Ассистент объявил:
- Мальчик, и живой.
В порыве чувств мама привлекла к себе Симона и крепни его обняла.
- Сынок... сынок... - бормотала она. - Сынок мой.
И впервые в жизни я увидела, как мама плачет.
- А она? Она? - умоляюще спрашивали председатель и его жена.
- Мы еще надеемся спасти ей жизнь, - ответил ассистент.
Тетя Жюльена схватила его за руку,
- Я не слышу детского крика!
Мама, снова поддавшись тревоге, выпустила из объятий Симона.
Молодой человек в белом халате приоткрыл дверь,
- Прислушайтесь! - сказал он.
Из спальни доносился сердитый крик.
На заре нас всех окончательно успокоили. Я прошла в кабинет Симона. Там никого не было, и, чтобы глотнуть свежего воздуха, я, не обращая внимания на холод, открыла окно.
У подъезда уже начали появляться, расходясь по домам, родные из нижнего этажа. Выехал из ворот лимузин и медленно пересек тротуар между шпалерами родственников: мужчины снимали шляпы, женщины почтительно кланялись. Это приветствовали бабку Буссардель, ставшую этой ночью еще раз прабабкой.
Родные разбились на группы. Никто не решался уйти к себе. Не обращая внимания на предрассветный холодок, они мешкали у подъезда. Они прощались друг с другом, потом прощались снова и снова,- им не хотелось расходиться.
2
Новость, принесенная дядей Теодором, повергла в замешательство всю нашу семью.
Я уже говорила, что моя бабушка по материнской линии дважды была замужем. Звали ее Ноэми. Она была младшей дочерью моих прадедушки и прабабушки, у которых было шестеро детей.
Я почти ее не знала. Она скончалась, когда мне не было и семи лет. Помню только, что лицо у нее было куда более человечным, чем у бабуси. Прошло много лет, и все-таки я вижу ее в платье, обшитом басонной тесьмой, в корсаже со стеклярусом, вижу старую даму, прожившую долгую жизнь, обремененную потомством, помню бесконечные ее рассказы. Девять детей произвела она на свет.