И уж точно никаких слуг!
– Как вас представить? – вежливо спросил сухарь в костюме.
– Старшая дочь, – хмыкнула я, и брови у сухаря дернулись вверх.
Ну, естественно, о моем позорном существовании предпочитали молчать. До той поры, пока мои дражайшие родители не узнали о состоянии моего банковского счета. Вот тут-то они внезапно захотели посмотреть на свою старшую дочь и узнать ее получше.
Старшая дочь – то есть я – сначала хотела наплевать на их приглашение к себе ровно так же, как они наплевали на меня десять лет назад. Но, признаюсь честно, меня все же терзало любопытство. Изменились ли они? Какой стала сестра? И где-то в глубине души горел крошечный огонёк надежды, что меня пригласили вовсе не потому, что родителям не хватало на какое-нибудь членство в клубе богатеев города. Но тогда бы они вышли меня встречать, верно?
Я сбросила с плеч мокрый плащ, поставила зонтик в угол и рукой разгладила складки на пиджаке и брюках.
– Ведите уже, – улыбнулась я сухарю, который, кажется, всё ещё не отошёл от шока.
– Простите, не знаю вашего имени, – промямлил он.
– Рута.
Сухарь кивнул и повёл меня в залу, откуда доносились приятные запахи и приглушённые разговоры. Я окинула взглядом холл – повсюду позолота, витиеватые ножки и нелепые канделябры. При мне такого не было, и я с осуждением покачала головой. Потом вгляделась в окружающее чуть внимательнее и заметила лежащие тут и там зависть, ложь и обиду. А вот это было! Старые знакомые. Я улыбнулась и вошла в ярко освещённую залу.
– Рута Гамбертс! – обьявил сухарь.
После его слов не замерли только пузырьки шампанского в бокалах.
– В последнее десятилетие известна больше, как Рута Гамбс, – я исправила его и кивнула родителям. – Приветики.
– Как всегда опоздала, – пробурчал отец, недовольно глянув на меня.
Нет, кажется, всё-таки они не изменились.
– Дорогой, – остановила его мать с укором во взгляде и, приторно улыбнувшись, добавила уже мне. – Рута, милая моя, садись скорее за стол.
Тон у матери был настолько сладок, что я разочаровано вздохнула. Они точно позвали меня из-за денег.
– Присаживайся напротив сестры, – продолжала мать. – Ох, прямо как в старые добрые времена, когда вы обе были ещё крошками!
Я удивленно покосилась на нее. В старые добрые времена крошки всегда кушали отдельно от родителей.
– Ах да, вы же ещё не знакомы! – заметила мать и указала на четвёртого присутствующего за столом. – Рута – это Крейд, муж Лимы. Крейд – это наша старшая дочь, Рута. Последние годы она жила в Варгенле.
Я многое хотела тут сказать. Что жила я в Варгенле, потому что в четырнадцать лет меня отправили в пансион для трудных подростков. Что после выпуска меня никто не забрал. Что мне пришлось самой вставать на ноги. Что про меня забыли настолько, что даже не пригласили на свадьбу сестры. Что Лиме похоже было настолько плевать на меня и сегодня, что в честь нашей встречи она вырядилась в траурно-чёрное.
У меня были тысячи злобных слов на самом кончике языка, после которых меня, гарантирую, выгнали бы из дома вновь.
Но я проглотила их разом, как только встретилась с темными глазами Крейда. С теми самыми глазами, которые я впервые увидела в 317 номере. Он выбил дверь и взглянул на меня прямо между моих голых коленей. Этот момент не только стоял у меня перед глазами, но я на секунду словно снова оказалась там – со связанными руками, с нитью прохладных и гладких бусин во мне, доведённая Вергсом почти до пика, желающая только одного...
– Приятно познакомиться, Рута, – безразлично сказал полицай и залпом выпил чёрный напиток из бокала.
– И мне приятно наконец познакомиться, Крейд, – криво усмехнулась я и села за стол.
Что ж, во всяком случае теперь я знала его имя.
– И тебе привет, Лима, – я посмотрела на сестру.
– Привет, – ответила она безэмоционально, прокручивая в руках свой бокал.
– Радость от долгожданной встречи видно сразу, – фыркнула я, осматривая свою семью.
Лима глянула на меня исподлобья, а мать снова приторно улыбнулась:
– Милая моя, у Лимы и Крейда на днях умер друг семьи. Его убили, можешь себе представить? Кажется, его звали Дугол, верно, Ли?
Непроизволно мой взгляд скакнул на полицая. Его темные давящие глаза внимательно смотрели на меня поверх снова наполненного бокала, ожидая реакции. Вне сомнений Крейд видел и отслеживал каждый миллиметр моих эмоций. И мое удивление было совсем не тем, что мне следовало ощущать в этот момент.
– Сочувствую, – коротко соврала я.
Крейд прищурился, а затем снова залпом выпил свой алкоголь. Кажется, кое-кто сегодня желал напиться вхлам. Да ещё и "Тьмой" – напитком, почти запрещённым официально.