Рука Питера прикасается к моему плечу, и я подпрыгиваю. Мои ноги буквально отрываются от земли, и от удивления я открываю рот. Питер отходит назад и поднимает руки, показывая мне ладони.
— Спокойно, Сидни. Ты в порядке? — он обеспокоен.
Все в классе смотрят на нас. Я чувствую взгляды. Слишком много людей смотрит. Я «нахожу» свою пластиковую улыбку и «фиксирую» ее на своем лице. Киваю и смеюсь над тем, что была в полной отключке. Дасти смеется со мной, но Питер на это не ведется. Он не говорит, но на самом деле это так. Питер даже улыбается, но меня не обманешь. Он спросит меня об этом позже, когда все уйдут.
Ощущение, будто на мне ошейник из шипов. Я не могу глотать. Не могу дышать. Каждый раз, когда я притрагиваюсь к учебнику, чувствую, как письмо прожигает дыру в моей руке. Я не должна его читать. Не должна.
А что, если там что-то важное? Что если…?
«Не читай его. Оно того не стоит».
Дискуссия в моей голове продолжается. Мой взгляд устремлен в никуда. Я даже не замечаю, как проходит занятие. Студенты разговаривают. Кто-то смеется. Голос девчонки звенит у меня в ушах, но я и понятия не имею, что она сказала, или что сказал Питер. Письмо поглощает мои мысли.
Моя ладонь прижата к страницам. Пальцы дергаются. В середине занятия Питер обращается ко мне. Но я не слышу. Мой взгляд абсолютно пустой и падает на пол. Я не осознаю, что он стоит рядом со мной, пока не вижу его ботинки. Поднимаю голову.
— Простите, что?
Он улыбается и указывает на мой учебник, который открыт не на той странице. Питер смотрит на меня, но ничего не говорит.
— Мы обсуждали стихи. Дасти сказал, что это эмоциональное дерьмо, которым соблазняют женщин, и что ни один парень, находясь в здравом уме, никогда не напишет ни одной поэмы без какого-то стимула.
Я моргаю. — Стимула?
Дасти сидит двумя рядами выше.
— Красиво сказано. Я сказал, что ни один парень не будет писать стихи без причины. Очевидно, что в данном случае, поэт просто хотел с кем-то переспать.
— Очень красноречиво, — говорит Питер, и трясет головой. Сложив руки на груди, Питер смотрит на меня. — А что ты скажешь, Сидни?
Я корчу лицо и смотрю на Дасти.
— Это не так, — поворачиваюсь к Питеру. — Стих — это выражение эмоций. Это сжатый язык. В его основе...
В глазах темнеет. Я писала стихи. Очень хорошо помню, что случилось в день, когда я написала свой последний стих. Ощущение удушья не покидает меня. Я все еще чувствую его руки на мне. Я с трудом дышу и не обращаю внимания на то, что на спине проступает холодный пот. Прочистив горло, я добавляю.
— В основе стиха — непорочность, непорочные эмоции, желания, чистый восторг, чистый...
Дасти выкрикивает.
— Так значит, в стихах не может быть лжи? Что, если парень просто хочет тебя поиметь? Что если это просто красивые слова? Ты действительно думаешь, что древние ребята не писали этого, чтобы получить что-то в ответ? Да ладно, Сидни, ты же умнее.
Слова Дасти эхом проносятся в моем сознании, пробуждая воспоминания, которые давно были похоронены. Я сжимаю зубы и с шипением произношу:
— Оу, это тебе — да ладно. Не все парни ублюдки, Дасти. Неужели не может быть такого, чтобы некоторые стихи были написаны, пока они испытывали слабость, и дела не имели с женскими трусиками?
Он что-то мне отвечает. Некоторые парни издают смешки. Я с трудом закрываю глаза, но аудитория наклоняется в сторону. Это не прекращается. Слова Дасти звенят в моих ушах, а жужжащий звук становится все громче. Что за чертовщина со мной? Это просто письмо. Дасти — просто придурок. Я же знаю это. Ничто не сможет меня ранить, но я ощущаю угрозу. Прогоняю панику, которая охватывает меня и, наконец, снова слышу Дасти.
— ... они делали это тогда и продолжают делать это сейчас. Парни не пишут стихи для себя. Они делают это, чтобы заняться сексом. А если им надо дать выход эмоциям, они дерутся.
По какой-то причине, из-за этого разговора я всё вспоминаю. Прежде чем осознать, что происходит, я начинаю задыхаться. И так сильно сжимаю свой стол, что мои пальцы белеют. Питер наблюдает за мной. Он не двигается. Не останавливает Дасти. Я смотрю на обувь Питера, пытаясь глубоко дышать. У меня вот-вот случиться приступ страха, и я сойду с ума прямо в аудитории. Мое сердце колотится в бешеном ритме. Капля пота пробивается рядом с моим ухом и скатывается к челюсти.
Питер прерывает беседу.
— Значит, все парни в этой комнате так думают? — я слышу движение, но не поднимаю головы. — Отлично. За оставшееся время от занятия вы должны пойти в библиотеку и написать стихотворение. Не для женщины, это должно быть выражением эмоций. К концу урока стихотворения должны лежать на моем столе. Так что принесите их сюда. Всё понятно?
Повсюду слышится стон и звук отодвигающихся стульев.
Я пытаюсь отодвинуться и устоять, но как только я двигаюсь, Питер говорит.
— Сидни, мне нужно поговорить с тобой. Задержись на минуту.
Питер, следуя за группой, выходит из кабинета, отвечает на пару вопросов и сообщает, что стихи должны быть готовы к 21:20. Он говорит, что если они приложат усилия, то получат зачет. И да, длина произведения не существенна. Некоторые парни начинают хихикать, когда слышат фразу о том, что размер не имеет значения. На это Питер сообщает им, что они должны написать уже два стиха. Я слышу проклятия, а потом наступает тишина.
В классе никого. В какой-то момент я кладу голову на стол и закрываю глаза.
— Сидни? — голос Питера мягок. Когда я открываю глаза, он стоит перед моим столом на коленях. Его глаза обеспокоенно осматривают мое лицо. Я чувствую себя так, словно меня сбил грузовик. — С тобой все в порядке?
Я сажусь и киваю. — Мне жаль. Я не знаю что…
Взгляд Питера обеспокоенный. Он читает меня, как открытую книгу. Он знает, что я лгу. Я вижу это в его печальной кривоватой улыбке, которой он одаривает меня.
— Ты не должна оправдываться. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Ты все еще бледная. Посиди немного.
Питер встает, идет к своей сумке и достает оттуда плитку шоколада «Hershey». Возвращается и протягивает ее мне.
— Вот, съешь это.
Я беру ее и сажусь прямее. Надеюсь, я смогу пополнить этим уровень сахара в крови. — Ты носишь в своем портфеле шоколадку?
Он ухмыляется, когда я открываю ее. — Возможно. Правда в том, что она должна была стать моим обедом.
— Ох, — я передаю ее обратно ему. На ней большой след от укуса. У меня большой рот. Руки Питера осторожно касаются моих. Он отталкивает шоколадку обратно ко мне.
— Доешь, — его рука все еще прикасается к моей. Питер смотрит мне в лицо, пытаясь поймать мой взгляд. — Что вывело тебя из равновесия? Было ощущение, что минуту ты была где-то в другом месте.
Я не смотрю на него. Затолкав плитку в рот, я откусываю. Шоколад на вкус как песок. Не могу думать об этом. Пытаюсь оттолкнуть прошлое, но я поймана в медвежьи объятья. Зверь сорвался с цепи. Я говорю. Не знаю почему, но я киваю.
— Я... Извини. Это кое-что мне напомнило.
Питер сжимает мою руку. Я смотрю на него, и наши глаза встречаются. Желудок трепещет. Он удерживает мой взгляд и не отворачивается. Питер вздыхает, а его голос такой мягкий.
— Могу я тебе помочь?
Мой взгляд перемещается от его голубых глаз. Я сжимаю губы, борясь с эмоциями, которые испытываю, смотря на него. Я не должна это чувствовать. Не сейчас. Никогда. Я так медленно качаю головой, что кажется, что она совсем не двигается.
На лице Питера появляется печальная улыбка.
— Как бы я хотел помочь.
Я не отвечаю. Не могу говорить. У меня пропал голос. Я просто смотрю в эти синие глаза. Ощущение, будто я отпускаю свою спасательную шлюпку в свободное плаванье и тону в море боли. Он протянул руку помощи, но я не могу ее принять. Не могу рассказать, что случилось, он не сможет этого исправить. Даже если Питер узнает, никто не может изменить прошлое.
К Питеру подошла девушка. Я почти не заметила ее.