– Я не слабая, – возражает она, но ее подбородок все равно дрожит. – И твой поступок не принес мне счастья. Мне от него лучше не стало.
Я ехидно улыбаюсь.
– Считаешь меня плохим? Разочаровалась во мне? Ну, знаешь что? Мне безразлично твое мнение! Ты – тринадцатилетняя обуза, за которой приходится приглядывать моей семье, и в будущем превратишься лишь в восемнадцатилетнюю копию своей пьяной мамаши!
И ее глаз начинают катиться горошины слез, кажется, она вот-вот сорвется.
– Только тебе с таким шрамом, скорее всего, не удастся подцепить богатого мужа, – рычу я.
Она потрясенно вздыхает. Лицо Рики искажается, а тело содрогается от рыданий. Она хватает дверную ручку, начинает дергать и тянуть ее, пытаясь выбраться из машины.
– Рика! – ору я.
Твою мать, я еду на скорости девяносто пять километров в час!
Я хватаю ее за запястье и, вильнув к обочине, резко торможу.
Рика торопливо открывает дверь, вылетает из салона и бежит в лес.
Я переключаюсь на нейтральную передачу, рывком поднимаю ручку тормоза, распахиваю свою дверцу и тоже выпрыгиваю из машины.
– Вернись! – кричу я, захлопнув дверь.
Рика поворачивается.
– Нет!
Я бегу следом за ней.
– Куда, черт побери, ты собралась? У меня дел полно, мне некогда за тобой гоняться!
– Я к папе пойду, – слышится ее ответ. – Домой дойду сама!
– Черта с два. Сядь в проклятую машину и перестань меня бесить.
– Оставь меня в покое!
Кипя от ярости, я останавливаюсь. Кладбище сразу за холмом, однако на улице тьма непроглядная.
Я качаю головой, пятясь назад.
– Ладно! – рявкаю я. – Тогда иди, навести своего отца!
Развернувшись, я торопливо шагаю к «гелендвагену», оставив Рику в лесу, и забираюсь в салон.
Запустив двигатель, еще какое-то время торчу на месте. Там темно. А она одна. К черту. Если ей хочется покапризничать, при чем тут я.
Врубив передачу, срываюсь с места и направляюсь прямо к своему дому. Не заглушив двигатель, выскакиваю наружу и иду к сараю, где нахожу лопату, после чего возвращаюсь обратно.
Сумерки октября приносят с собой морозец, от которого мерзнут уши, хотя каждая клеточка моего тела все еще пылает после этой стычки.
Рика смотрела на меня так же, как смотрит мой отец. Словно я все делаю неправильно.
А я коплю все, что раздирает меня изнутри – злость и необъяснимое желание чего-то. Нечто, скрытое в глубине моей души, хочет заниматься саморазрушением, устраивать беспорядки и делать то, что не посмеют другие.
Я не хочу причинять людям боль, но со временем ощущение, будто я пытаюсь вырваться из своей собственной кожи, становится все сильнее.
Мне нужен хаос.
Я устал ощущать свое бессилие. Я устал от того, что отец меня подавляет.
Сегодня я попытался принять непростое решение. Совершил поступок, который нужно было сделать, но никто бы на это не пошел.
А Рика посмотрела на меня так же, как он. Словно я ненормальный.
Швыряю лопату в багажник и гоню по нашей подъездной дорожке в сторону единственного места, пришедшего на ум.
Собор Святого Килиана.
Остановившись у старой церкви, оставляю фары включенными и, отойдя ближе к деревьям, начинаю рыть яму. У пса не было ошейника, и на поиск его хозяев могло бы уйти много времени, поэтому мне придется его похоронить.
Это единственное место, которое мне нравится, так что логично сделать это тут.
Я выкапываю яму глубиной примерно в полметра, возвращаюсь к багажнику, открываю заднюю дверь и слышу сигнал своего телефона, который лежит на переднем сиденье.
Наверное, это парни спрашивают, куда, черт побери, я запропастился.
Я должен был вернуться домой, забрать наши запасы туалетной бумаги, баллончиков с краской и гвоздей, заготовленных для розыгрышей в честь Ночи Дьявола. Одних и тех же унылых розыгрышей, которые мы устраиваем каждый год, после чего напиваемся на складе.
Беру пса на руки, оставив его в полотенцах, и несу к яме, где опускаюсь на колени и аккуратно укладываю его на дно.
Кровь пропитала ткань; моя рука становится багряной. Я вытираю ее о джинсы, затем поднимаю лопату, забрасывая яму землей.