Откладываемая вечно по каким-то непонятным причинам встреча все-таки состоялась. Тонированный наглухо старенький бумер был припаркован у подъезда общаги, где влачил свое жалкое существование Мазя. Кто-то из моих воспитателей однажды сказал: «Маши-на — это отражение того, какое впечатление ты хочешь произвести на других. Твой дом — это то, кто ты есть на самом деле». Мазя полностью подтверждал это высказывание, абсолютно соответствуя своему дому. Эта общага была древняя, как дедушка Ленин, с таким же, по-видимому, и внутренним состоянием. Оставшееся еще с советских времен здание было все в трещинах, с покосившимися дверными проемами, поломанными и гнутыми перилами, битыми окнами. Контингент этого общежития состоял в основном из алкашей, наркоманов, бедных студентов, приехавших с «трас-сы» (так у нас коротко называли отдаленные участки региона, поселки и полузакрытые небольшие города, построенные вокруг уже увядших горнодобывающих предприятий), и пары матерей-одиночек со своими детьми, которых периодически поебывал Мазя.
Поднялся на нужный этаж, позвонил в звонок, уже через пару секунд мне открыли дверь, видимо, карауля из окна. Поведение Мази было, как и раньше, сильно взвинченное. Он дергался и старался притереться по-ближе ко мне, нарушая комфортную для общения зону, словно неугомонный подросток с характером невоспитанной собаки, который выиграл в лотерею и с нетерпением ожидал, когда же ему вручат долгожданный приз. Коридор пролета, как всегда, был увешан сохнущим барахлом жильцов. Вонь от сырости, стирального порошка и табачного дыма сразу же била в нос. В этот раз он не пригласил меня к себе в комнату, которая больше напоминала чулан, обклеенный старыми в цветочек обоями, выцветшими за годы череды бесконечных пере-строек. Позвав меня на общую для этого пролета кухню, он указал рукой на парня, сидящего на стуле, и произнес: «Знакомьтесь! Андрей, это Паха! Паха, это Андрей!»
Паха был типом солидных габаритов, в стеганой кожаной куртке, темных, классического покроя, джинсах и с привлекающей внимание, начисто лысой башкой. На правой руке, в которой он держал пивную банку, красовался золотой браслет, сотканный из мелких квадратных бляшек, с различными дизайнерскими узорами на них. Я, конечно, не ювелир, но понты эти смотрелись дорого и увесисто… грамм, примерно, на триста. На левой руке из-под манжеты куртки частично выглядывали золотые часы, предположительно марки TISSOT, судя по трем видимым последним буквам на циферблате. Лицо было отъетым и с легкой небритостью. Взгляд пронзительный, схожий со сканирующим взглядом Гуся. Образ сидящего передо мной человека явно указывал на то, что он бандит. Для пущих понтов на пальцах его руки не хватало вытатуированных четырех букв «ПАХА», а за пазухой — ПМа. Хотя, кто его знает, может, он там и был. Не буду же я просить человека на пер-вой же встрече выложить все содержимое его карманов или вовсе раздеться. Того, что я увидел, и так было достаточно, чтобы понять, что человек не являлся мусором, долбоебом или торчком… то есть не принадлежал ни к од-ной из категорий людей, которых я не рассматривал всерьез на долгосрочную перспективу. К тому же, слегка присмотревшись, я узнал эту рожу. Мы виделись с ним раньше. Когда-то давно, еще подростками, мы «отбывали вместе срок» в одном из детских пионерлагерей, только в разных отрядах — он был старше. Они уже тогда с приятелем вовсю слушали рэп, гоняя в худи с изображением группы ONYX, и пробовали крутить брейк-данс, привлекая внимание девчонок, тогда как я в то время еще пребывал на ступени поклонения продиджам. Я быстро узнал его и с этой ноты закрутил беседу: