Вздрогнув, аббат Уолтер выбросил из головы эту ересь. В последнее время дьявол всё больше и больше донимает его. Первейшее орудие Сатаны — неверие. А ещё уныние. Уныние. Он вздохнул.
— Отвори дверь, сын мой, — произнёс аббат Уолтер, придав голосу самое кроткое звучание, — у меня заняты руки.
Подобно дортуару, инфирмерия состояла из череды келий, выходящих в длинный и тёмный коридор. Поскольку на дворе стоял январь, во всех строениях царили стылость и сырость, светильники же в них зажигали лишь с позднего вечера, да и то были лишь маленькие мерцающие лампадки. Казалось, что, когда монахи шли по коридору, пляшущие на стене тени насмехаются над ними. Пляска смерти, — подумал аббат — должна выглядеть торжественно и величаво, а не как шутовские непристойные прыжки на камне.
Они свернули в мизерикордию. Там в очаге ревел огонь и у каждого ложа на столике горела лампа. Жёсткое ложе, подле него табурет, на стене аскетичный крест — и каждый предмет отбрасывает тень. Казалось, что тени лишён только лежащий человек. Он был самым недвижным предметом в комнате.
Аббат Уолтер подошёл к ложу и грузно опустился на табурет. Взглянув на умирающего, он, с облегчением, переходящим в ужас, заметил, что блезовы глаза под веками беспокойно двигаются.
— Он ещё жив, — прошептал аббат.
— Да, но увы, боюсь, ненадолго. Потому-то я и послал за вами. — брат Гальфрид, инфирмер, внезапно вышел на середину комнаты, ступая тихо и вкрадчиво, будто танцор. — Видимо, его будоражит само моё присутствие, словно он — гонец, ещё не доставивший послание. Он успокаивается только лишь, если я отхожу в дальний угол.
Стоило Гальфриду заговорить, как недвижное тело шевельнулось и ладонь со скорченными пальцами дёрнулась к рукаву аббата.
— Уолтер, — прозвучал прерывистый голос брата Блеза.
— Я принесу воды, — предложил послушник, изнывающий от желания хоть что-то сделать.
— Нет, сын мой. Он просто назвал меня по имени, — откликнулся аббат. — Но я хочу, чтобы ты вышел в коридор и подождал нас там. Или проведай других недужных. Твоё общество утешит их, а последняя исповедь и причастие человека совершаются лишь между ним и его духовником.
Аббату было известно, что именно этот отрок подвержен тоске по дому и ночным кошмарам, поскольку не однажды будил заполночь весь монастырь своими криками. Лучше ему не присутствовать при смерти Блеза.
Послушник тут же покинул келью, мягко прикрыв дверь. Гальфрид тоже собрался уходить.
— Гальфрид пусть останется, — вскрикнул Блез.
Аббат Уолтер возложил ладонь ему на лоб.
— Тише, дорогой друг, побереги силы.
Но Блез сбросил руку.
— Младенец сам поведал мне, что это должно записать.
— Младенец? — переспросил аббат. — Младенец Иисус?
— Он сказал: „Многие из тех, кто прочтёт эту книгу или услышит, как её читают, повернутся к лучшему и поостерегутся грешить“.
Блез умолк, а после, будто речь прибавила ему сил, которых иначе не нашлось бы, продолжал: — Не знаю точно, Сатана говорил это или Бог. Но ты, Уолтер, сможешь понять. У тебя нюх на дьявола.
Аббат аж прицокнул, но, как видно, Блез этого не заметил.
— Позволь Гальфриду остаться. Он лучший из наших писцов, а тут придётся записывать. У него верная рука и самое чуткое ухо, хоть ты и отправил его трудиться здесь, среди скорбных разумом и внутренностями.
Аббат поджал губы так, что рот превратился в линию. То, что Блез распекал его с глазу на глаз, было привычно. Он доверял блезовым суждениям, ведь прежде, чем внезапно и загадочно посвятить свою жизнь монашеству, тот был августинцем великой учёности и прелатом знатного дома. Досадно было лишь, что Блез журил его на глазах у Гальфрида — книжника-зазнайки, не подходящего для смиренной монашеской жизни. Вдобавок, Гальфрид то и дело впадал во всевозможные ереси и аббат елико возможно старался удержать его, дабы не заразились и братья помладше. Определив Гальфрида в инфирмерию, аббат надеялся, что это поможет обуздать подобные отступнические устремления. Впрочем, невзирая на все эти соображения, аббат не стал пререкаться. Не спорить же с умирающим. Вместо этого он отвернулся и дал Гальфриду тихие наставления.
— Возьми в скриптории пергамента и перьев, сколько сочтёшь нужным. А пока ты ходишь, мы подготовим брата Блейза к смерти.
Аббат сразу же раскаялся в столь цинических словах, хотя Блез лишь слабо хмыкнул.
Гальфрид смиренно склонил голову, что стало наилучшим ответом и удалился.
— Приступим, — произнёс аббат Уолтер, вновь оборачиваясь к лежащему на узком ложе. Но Блез замер недвижнее прежнего, а бледность его лица сменилась бело-зелёным цветом, словно у мертвеца.