На следующий день она уже вступила в пределы обители.
Блез умолк и аббат протёр ему рот клочком ткани, смоченным в чаше ароматной воды на столике. В тишине раздавалось лишь «скрип, скрип, скрип» гальфридова пера.
— Эллин было восемь лет, когда она попала в монастырь и восемнадцать — когда случилось то, что привело меня в Осни, а в итоге, — в инфирмерию.
Аббат Уолтер придвинулся поближе к ложу.
— Я был в своей келье, когда ко мне ворвалась настоятельница собственной персоной. Обычно она посылала за мной, но теперь находилась в таком смятении, что заявилась сама, заплыв в келью, будто огромный корабль под всеми парусами.
— «Отец Блез, — сказала она, — вам следует немедля пойти со мной в приёмную. Не задавайте пока что ни единого вопроса».
Я встал, прихватил с собой требник и последовал за настоятельницей. Мы направились чёрной лестницей, куда вела закрытая шпалерой дверь. Эту лестницу не держали в тайне, просто не пользовались, вот и всё. Но мать Агнес знала про неё и потребовала идти именно этим путём. Торопливо спускаясь по ступеням и уворачиваясь от паучьих тенёт, я старался уразуметь, в чём же причина скрытности, смятения и страха аббатиссы. Не началась ли среди сестёр чума? А, может, всё дело в обнаруженном грехе? Или что-то произошло с малышкой Эллин, ныне носящей имя сестра Марта? Отчего-то последней причины я опасался больше всего.
Когда мы добрались до аскетичной, наполненной благоуханием приёмной настоятельницы, у очага стояла на коленях какая-то из сестёр, обратившись лицом к распятию, а к нам спиной.
«Поднимись, сестра», — велела мать Агнес.
Монахиня встала, повернулась к нам и величайший из моих страхов оказался правдой. Это была сестра Марта, с блестевшим от слёз лицом. Её разрумянившиеся щёки нельзя было объяснить жаром очага, ибо на дворе стояло лето и огня не зажигали.
Голос Блеза снова умалился до хрипа и аббат поднёс к его рту чашку с ячменным отваром. Гальфридово перо завершило последнюю строку и он ожидающе поднял взгляд.
— При моём виде сестра Марта опять зарыдала, кинулась ко мне и обняла, как в детстве.
«Ох, Плешик, — вскричала она, — клянусь, я ничего не делала, если не считать сновидений».
Мать Агнес вскинула голову, выдвинув подбородок.
«Чадо, поведай отцу Блезу то, что рассказала мне».
«Клянусь верой, отче, несколько месяцев назад я спала в келье, окружённая сёстрами. Сёстры Агата и Армори находились справа, сёстры Адольфа и Мари — слева. Мари храпела. А дверь была заперта».
«Причём снаружи! — вставила мать Агнес, дёрнув головой, словно разя мечом. — Все сёстры спят под замком, а ключи лишь у меня и настоятельницы».
— Варварский обычай, — пробормотал аббат Уолтер. — Выдаёт недоверие. А при пожаре и вовсе станет погибельным.
Блеза одолел жестокий кашель, но после нескольких глотков ячменного отвара он сумел продолжить рассказ.
— Эллин молитвенно сложила руки и заговорила снова: «В глубочайшем сне, — произнесла она, потупив взор, будто смущаясь своих воспоминаний, — я увидела, как облачённый в свет юноша, красотой подобный солнцу, приблизился к моему ложу и заключил меня в объятия. Он тёрся своими щеками о мои и так сильно целовал мне груди, что оставил на них отметины. Затем он пронзил меня и удовлетворял, покуда я не возопила в страхе. И в наслаждении. Но это был только сон».
«Подобные сны — мерзость и осквернение твоих обетов», — выплюнула мать Агнес.
«Ну-ну, матушка, — вмешался я, — такие сны видят все девицы и даже монашки. Просто у послушниц, до очищения от ветхого Адама, часто бывают подобные видения. Но, разумеется, вы привели меня сюда не затем, чтобы обличать Эллин… ах, сестру Марту… в скверном сновидении, каковое, в худшем случае, есть грех мелкий и простительный».
«Скверное сновиденье? — переспросила мать Агнес надтреснутым голосом. — Тогда, отец Блез, как вы назовёте вот это?»
Она сорвала с девицы чёрное одеяние и сестра Марта осталась в белой рубахе, не скрывающей очевидного признака беременности.
Гальфридово перо выписывало фразы так неистово, что по странице разлетались чернильные брызги. Ему пришлось на несколько минут прерваться, промокая пергамент, а аббат смачивал водой лоб Блеза и разглаживал одеяло вокруг его ног, пока Гальфрид вновь не приготовился записывать.