— «Эллин, мне это непонятно», — обратился я к ней, в гневе вспомнив её детское имя.
— «И мне непонятно, отец Блез, — отвечала она чуть дрогнувшим голосом. — По пробуждении я оставалась всё там же — в келье и окружении сестёр, спящих столь же крепко, как и прежде. И оттого я уразумела, что случившееся было просто сном. Во имя моей веры в Господа, кроме этого ничего не происходило между мной и мужчиной».
Она умолкла, а затем прибавила, будто доказывая признанием свою невиновность: — «С тех пор я еженощно видела его во сне, но более он меня не касался. Только стоял в изножье ложа и смотрел».
Я убрал руки за спину и стиснул их, скрывая дрожь.
— «Матушка, я слыхал о подобном. Девица неопорочена. На неё напал инкуб — дьявол, который является во сне, соблазняя невинных».
— «Что ж, она несёт и другие отметины, о которых упоминала, — ответила мать Агнес. — Ожоги на щеках вы видите своими глазами. За остальное я тоже могу поручиться».
Она почти с нежностью набросила накидку на девичьи плечи, затем обернулась и в упор воззрилась на меня.
— «Вы убеждены, что это был инкуб, не человек?»
— «Убеждён, — отозвался я, хотя никакого убеждения у меня и в помине не было. В некоторых вещах Эллин проявляла своеволие, хотя я совершенно не представлял, как она, под бдительным присмотром настоятельницы Агнес, ухитрилась бы встречаться с юношей. — Однако в таком положении ей никак нельзя оставаться в обители. Пускай она подождёт тут, в приёмной, а я немедля отправлюсь переговорить с королём».
Речь Блеза стихла и он смежил веки. Аббат склонился над ним и, омочив палец елеем, начертал на блезовом лбу крестное знамение.
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti, exstinguatur in te omnis virtus diaboli per…
Блез тут же вновь открыл глаза и воскликнул: — Я ещё не отошёл. Клянусь, не раньше, чем всё расскажу.
— Тогда приступим, — согласился аббат. Он проговорил это торопливо, но мягко.
— С королём я договорился легко. Но вот с его вздорной супругой так не получилось. Она раскричалась, обвинив меня в том, что я позволил девушке уйти в обитель, а мужа — что он позволил Эллин там остаться. Она огульно поносила и мужчин, и демонов. Но когда я сказал, что Эллин лучше будет вернуться во дворец, королева отвергла это, объявив, что для неё дочь мертва.
Вот почему я поселил её в Кармартене, у четы супругов, о которых знал, что они неболтливы, добросердечны и бездетны. Это были йомены, но, раз уж последние десять лет своей жизни Эллин провела на хлебе, сыре и монастырских молитвах, то незатейливое сельское житьё её не отяготило. А на ферме действовал собственный распорядок: петушиные крики, время кормёжки и время дойки.
Оттого, в последние месяцы своей необыкновенной беременности. Эллин была если не вполне счастлива, то хотя бы довольна. Если ей до сих пор и снился дьявол, облачённый в солнечный свет, об этом она не упоминала ни слова. Эллин трудилась бок о бок с хозяевами и они любили её, как собственную дочь.
Блезу из последних сил удавалось сидеть.
— Не трудись, — сказал аббат. — Мы с Гальфридом поможем тебе.
Он подозвал инфирмера и тот вскочил, поспешно вытирая испятнанные чернилами руки краешком рясы. Вместе они усадили Блеза поудобнее.
— Теперь всё замечательно, — откликнулся он. Потом, когда Гальфрид вновь сел за стол, Блез продолжил рассказ:
— В первый раз страх одолел Эллин на девятом месяце.
— «Отче, — вопрошала она меня изо дня в день, — родится ли человеческое дитя? Будет ли оно наделено сердцем? Наделено душой?»
И я, оберегая её от преждевременного огорчения, отвечал елико возможно увёртливо, не произнося прямой лжи.
— «Чем же иным может оказаться ребёнок, кроме как человеком? — говорил я. — Ведь ты — Божье создание; отчего не быть таким же и твоему чаду?»
Но истинный ответ оставался мне неведом. Прочитанное в книгах никак не утешало. Дитя могло оказаться демоном, варварийской обезьяной либо же чем-то промежуточным.
Затем, непогожей ночью, в канун Дня всех святых, у Эллин начались схватки. Воды отошли ей прямо на ноги и в животе затолкалось выходящее дитя. На порог ко мне заявился фермер и сказал только: «Ей подошёл срок».
Я собрал орарь, елей, Евангелие, свечи, распятие и запасные чётки. Клянусь, что подготовился ко всему, что бы ни произошло.
Когда я появился на ферме, роды шли полным ходом. Жена фермера вела себя решительно, но и нежно, ведь она присутствовала при рождении каждого тамошнего телёнка и котёнка. Она позволяла Эллин кричать, но не вопить, плакать, но не рыдать. Она заставляла её громко пыхтеть, подобно животному, чтобы избежать родовых мук. Как видно, такой подход действовал и я понял, что тут имеется своя гармония, величайшая божественная мистерия: боль и её отсутствие, раз за разом, снова и снова.