Немного погодя жена фермера сказала мне: — «Отец Блез, как бы там ни было, это дитя выходит». Она показала — и я увидел.
Промеж ног у Эллин, будто вылезая из залитой кровью пещеры, выползало дитя — получеловек, полубесёнок. Лицо его лучилось красотою, словно у вырезанного из слоновой кости ангелочка, глаза же цветом напоминали лазурное облачение Богоматери. Безупречно сложенное тело. На одном плече повисла необычная верёвочка, прилипшая кончиком к ямочке на шее. Сперва я принял эту верёвочку за пуповину, но когда жена фермера потянулась было к ней, верёвочка отцепилась с младенческой шейки и стегнула её по руке. И тут я понял, что это хвост.
Женщина завопила. Сам фермер тоже. Левой рукою я крепко ухватил младенца, а правой, макнув палец в освящённый елей, нанёс знак креста ему на лоб, живот, гениталии и ступни ног. Затем перевернул ребёнка и, прижимая его левым предплечьем, правой рукой помазал хвост, где тот выходил из копчика.
Бесёнок завизжал, как от жутких мучений, а хвост полыхнул пламенем и тут же рассыпался во прах. Остался лишь шрамик над гузном, над самим расщёлком.
Я убрал предплечье, дитя перекатилось на спину и потянуло ручки вверх. И тут стало заметно, что вместо пальцев у него когти, которыми он тут же пробороздил мне обе ладони до самых запястий. Я воззвал к Господу, едва не выронив освящённый елей, но чудом его удержал. И даже обильно истекая кровью из ран, как-то сумел левой рукою придержать обе когтистых лапки, а правой помазать бесёнку ладони. Дитя вновь завизжало и я узрел, как бесовское обличье сгинуло без следа, когти отпали, явив две идеальных руки и ребёнок тут же обрёл вполне человеческий облик.
Блез излагал всё это столь возбуждённо, что чуть не сдвинул ложе. Гальфрид оставил записи и пришёл аббату на помощь, успокаивая больного. Поглаживая его по голове, аббат шепнул: — И где же тут грех, Блез?
Глаза монаха замигали и Блез с усилием взял себя в руки.
— Грех? — его голос надломился. По щекам побежали слёзы. — Грех не в крещении младенца. Такое дело угодно Богу. Но вот после — грех то был или нет? Не знаю, но дитя заговорило со мной. Заговорило.
— Новорождённые не умеют говорить, — заметил Гальфрид.
— Иисусе! По-твоему, мне это неизвестно? Но он так и сделал. Он произнёс: — «Свят, свят, свят», — и вместе со словами из его уст вылетали языки пламени. — «Запиши-ка это, дядюшка, — велел он, — запиши, что моя мать, твоя сводная сестра, была безгрешна. Что её сын спасёт малую часть мира сего. Что я стану пророком и магом, стану создавать законы и преступать их, стану королём в незримых мирах и советником в зримых. Я живу и буду жить, и в былом и в грядущем. Многие из тех, кто прочтёт эту книгу или услышит, как её читают, повернутся к лучшему и поостерегутся грешить». Тут пламёна угасли, младенец засунул в рот палец и принялся сосать его, как все новорождённые, больше не сказав ни слова. Но грешно то, что я ничего не записал, даже никому не упоминал об этом, лишь тебе в свой последний час, ибо полагал, что меня искушал дьявол.
Минуту аббат Уолтер молчал. Гораздо легче, — думал он, — поверить в дьявола, нежели в Бога. Затем протянул руку и разгладил одеяло на груди брата Блеза.
— А фермер или его жена слыхали, как ребёнок заговорил?
— Нет, — хрипло прошептал Блез, — ибо они оба в страхе бросились прочь из комнаты, когда хвост стегнул женщину по руке.
— А Эллин?
— Она была едва жива от потери крови и ничего не слышала. — Блез смежил веки.
Аббат Уолтер прокашлялся.
— Блез, ты делал лишь то, что считал верным. Я ещё поразмыслю об этом. Но что до тебя — можешь оставить жизнь земную, зная, что получил отпущение, что не совершал грехов, препятствующих тебе попасть на Божьи Небеса. — аббат совершил помазание бумажно-тонких век. — Per sitam sanctam Unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quid quid per visum deliquisti. Amen.
— Amen, — эхом отозвался Гальфрид.
Аббат добавил знаки креста над носом и ртом, и вместе с ним Блез тоже бормотал на латыни. Потом, когда аббат опять макнул пальцы в сосудец с елеем, Гальфрид взялся за руки Блеза, с превеликой нежностью складывая их поверх одеяла, одну на другую и вдруг ахнул.