В тот день огромный заголовок дацзыбао, вмороженный в лед на привокзальной площади, гласил: посмотрите на контрреволюционную физиономию саморазоблачившегося Лю Ханьюя.
Лю Ханьюй?...
Кто он? Мужчина? Женщина? Служащий? Из народа? Из какой организации? Никто не знал. В те годы контрреволюционеров было великое множество. Наверно, никого это уже не интересовало. Тогда любого человека, порой самого обыкновенного, могли за одну ночь очернить по всему городу, в каждом дворе и каждом доме. То были годы, когда и революционер и контрреволюционер мог в мгновение ока прославиться.
Представители «Красных цзаофаней» и «Союза 8.8.», ездившие в столицу на переговоры, уже сели в большие пассажирские автобусы и, не торопясь, стали разъезжаться в разные стороны. Караулы обеих сторон расчищали путь для своих автобусов. Стоя на грузовиках, они исполняли гимны своих организаций. За автобусами шли боевые друзья обеих группировок, прибывших на вокзал для их встречи. С каждой из сторон было больше тысячи человек, получилась грандиозная демонстрация. Это называлось «показать волю и решимость уничтожить врага».
Часть нашей разношерстной публики устремилась за колоннами демонстрантов, встречавших своих представителей, а другие, оставшись на площади, ползали на коленях по льду, и опустив головы, читали дацзыбао, вмороженные в лед. Их на площади было очень много, по меньшей мере тысяч на двадцать иероглифов, занявших площадь 300–400 квадратных метров.
Такой способ чтения дацзыбао в южных городах страны не увидишь: каждый склонил голову и постепенно отодвигается назад. Если хочешь прочитать все с самого начала, то подходи к стене, которую образовали люди.
— Извините, отодвиньте, пожалуйста, ногу! — она закрывала иероглифы. Не зная, можно было подумать, что те, кто читал дацзыбао, молча скорбят по усопшим.
— У кого чистая подошва? Сделай одолжение! — в некоторых местах лед был затоптан грязной обувью и иероглифы не видны Тогда чьи-то сапоги с чистой подошвой расчищали поверхность льда. Тот участок становился прозрачным, иероглифы просматривались яснее чем написанные на яшмовой доске. Те, кто горел желанием сделать одолжение, приносили большие куски снега и разбрасывали по льду. Поверхность льда, протертая снегом, становилась не только прозрачной, но и блестящей.
Такое чтение дацзыбао, можно сказать, действительно доставляло удовольствие.
Памятник погибшим советским воинам, установленный на площади, сверху донизу, тщательно задрапирован брезентом.
Я был обут в резиновые кеды и, как только сошел с поезда, пальцы ног окоченели. Я подумал, что если в таких легких кедах буду ждать автобус, то непременно отморожу все пальцы.
Я дал волю ногам и побежал домой. У меня не было теплой шапки, чтобы надежно защитить голову, а северо-западный ветер, как ножами, резал уши и щеки. Закрыв лицо руками, я немного пробежал, пальцы на обеих руках замерзли до ломоты, пришлось, не обращая внимания на уши, спрятать их в рукава и пробежать еще некоторое расстояние. От бега так задохся, что не мог перевести дыхание, но боялся остановиться. И в то же время не мог идти. Ноги одеревенели от холода, я их уже совсем не чувствовал, бежал, как на протезах.
Бежал быстро, трусил мелким шагом — и так около часа. Сломя голову влетел в дом.
Когда я открыл дверь, мать, сидя на корточках, растапливала печь. Увидев меня таким, решила, что за мной кто-то гонится, моментально изменилась в лице, схватила меня и зажала в своих объятиях, намертво сцепив руки, а сама уставилась на дверь в готовности задержать любого моего преследователя и защитить меня.
Я поторопился успокоить ее:
— Ма, никто за мной не гонится.
Только после этого мать не спеша вытолкнула меня из своих объятий и неожиданно дала мне пощечину. Да такую, что лицо запылало.
Она тут же отвернулась и заплакала.
Я в растерянности стоял возле нее, не зная, что сказать.
За два месяца я не написал ей ни одного письма, хотя бы коротенького сообщения о том, где нахожусь. Я понимал свою вину.
Ноги начало ломить, как будто их кололи иглами, как будто они горели в огне.
Я, подбирая слова, чтобы точнее выразить свое состояние, сказал:
— Ма, мои ноги...
Мать обернулась ко мне и, увидев, что я обут в резиновые кеды, еще больше испугалась:
— Поделом! Так тебе и надо! Чтоб ты их совсем отморозил! — она втолкнула меня в комнату, посадила на край кана, осторожно сняла с меня обувь, носки, откинула полу халата и прижала мои ноги к теплой груди.