Чжан Чуньцяо в своем публичном выступлении сказал: «Великая пролетарская революция» от начала до конца — это захват власти», «мы должны захватить всю власть».
Под шум боевых кличей о борьбе за власть в «великой культурной революции», под шум триумфальных маршей народ Харбина, нет не Харбина, а города «Алеет Восток», напуганный и притихший, вступал в тот новый год, в мертвой тишине провел праздник весны. Тот год был трудным и для партии.
Простые жители Харбина на праздник Весны по карточкам могли купить лишь половину цзиня мяса-свинины на одного человека, полцзиня рыбы, полцзиня яиц. Мясо брали из того запаса, что много лет лежал в морозильниках, рыбу импортировали из Кореи — какой-то там минтай, совершенно безвкусный.
Праздник Весны в тот год, в моей памяти остался, как праздник без веселья и праздничного настроения.
Рано утром на третий день праздника дядя Лу, совершенно босой и в изорванных брюках вернулся домой, сбежав из уличного изолятора «черной банды». Сначала он постучал в дверь своего дома. Тетя Лу, увидев через окно растрепанного и грязного мужа, пришла в полное замешательство, ей стало ясно, что он сбежал и она побоялась открыть ему дверь, чтобы не взять на себя вину за «укрывательство контрреволюционера», испугалась так, что не посмела впустить в дом мужа; дрожа всем телом, собрала детей на кане в одно место и, рыдая, упрашивала его возвратиться в изолятор «черной банды», честно признать свою вину и получить более мягкое наказание.
Не попав к себе в дом, он развернулся и давай стучать к нам, стучать и кричать:
— Невестка Лян, невестка Лян! Будь милосердна, открой дверь, впусти в дом, я спрячусь, они хотят приговорить меня к смертной казни и расстрелять! Если бы я не убежал, они через несколько дней лишили бы меня жизни!
Мать через занавеску выглянула в окно и, увидев его страшный облик, мигом задернула ее, тоже не посмев открыть ему дверь. «Укрыть пойманного с поличным контрреволюционера» — да кто же возьмет на себя такую ношу?!
— Невестка Лян, невестка Лян, я встану перед тобой на колени! — громко умолял за дверями дядя Лу, заливаясь слезами.
Мать волчком кружилась по дому, скрепя сердце, не подавала голоса. Я приоткрыл занавеску, выглянул за окно, и увидел, что он действительно стоит на коленях перед дверями нашего дома, ноги от холода покраснели. Я не мог перенести этого и с тревогой в голосе попросил мать:
— Ма, да он же босиком прибежал, открой дверь, пусть зайдет погреется, немного отойдет и мы отправим его, это не будет считаться укрывательством преступника...
Мать в ответ на мои слова подошла к двери, уже совсем было хотела открыть ее, но отдернула руку.
— Нет! — твердо сказала она — Если только впустим его в дом, то это расценят, как преступление! Возьми утепленные резиновые сапоги брата и через окно передай дяде Лу... А еще посоветуй ему, пока люди не хватились, что он сбежал, побыстрее возвратиться обратно. Потом обстановка улучшится, авось еще и отменят исполнение смертного приговора...
Я не имел ни малейших оснований осуждать ее за трусость и нерешительность. Я более четко чем она представлял себе, что значило для нашей семьи открыть дверь и впустить его в дом.
Я молча достал из разбитого ящика утепленные резиновые сапоги, открыл форточку, крикнул «дядя Лу», и как раз, когда приготовился выбросить их ему, увидел, как несколько парней ворвались в наш двор.
— Вот он!
— Закройте ворота, не дайте ему сбежать!
Несколько молодцов с засученными рукавами, потирая ладони и кулаки, давая знать, что готовятся к бою, с криком бросились к нему, чтобы схватить и арестовать.
Он рывком вскочил на ноги, как дикий кабан, окруженный со всех сторон охотничьими собаками, выпучил на них глаза, развернулся и с силой ударил по лицу одного из них, а сам стал прокладывать себе путь к побегу. Они с криками угрозы старались не выпустить его из окружения. В беспорядочной схватке между ним и теми парнями Лу вырвался из их рук и выбежал со двора. Они устремились за ним.
Я с сапогами в руках, оцепенев от всего виденного, стоял у окна.
Мертвенно-бледная, как парализованная, мать сидела на полу.
Несколько человек взрослых и детей из других домов, напуганные происшедшим, все же выскочили наружу и побежали за ворота посмотреть чем это кончится.
Теперь уже и тетя Лу с детьми вышла из дома; плача, причитая, крича, она бросилась вдогонку за другими.
Жители переулка приняли этот шум за разбойное нападение бандитов.
Выйдя из оцепенения, я не торопясь оделся и тоже выбежал за дверь дома, потом — в переулок.