Это был блистательный успех нашей классовой борьбы и борьбы линий. Мы, наконец-то, нашли новый объект революции, причем самый большой в нашей школе. С такой новейшей игрушкой, которую получили дети, очень трудно расстаться, если она попала в руки. Мы добрались до такого объекта, меняя судьбу которого, получали свежие ощущения. Взрослые давно дали понять детям, чтобы они не мечтали позабавиться этой игрушкой, им не разрешали не только развлекаться с нею, но даже прикасаться, и вот теперь, приобретя силу, они в свой интерес к игрушке вложили и месть взрослым. Анализируя и объясняя культурную революцию, мы часто берем во внимание лишь политическую ее сторону, забывая об обычной психологии, из-за чего не можем дать ей всеобъемлющего объяснения.
Директору школы мы надели самый большой колпак, повесили самую большую и тяжелую дощечку, побрили дьявольскую голову, измазали лицо, несколько раз вволю поколотили его.
Во время одного из избиений несколько «революционеров» из учащихся настолько сильно возбудились, что уже затруднялись в выборе самого «выразительного» способа издевательства, и тогда они повалили директора на пол и стали топтать ногами.
— Скажи, ты контрреволюционер?! — кричали они.
— Да! — едва оторвав голову от пола, громко, с подобострастием соглашался он, ползая по полу как черепаха с раскинутыми руками и ногами.
— Ну что, топтание помогло?
— Помогло!
Его еще несколько раз потоптали ногами.
В тот миг, когда его повалили на пол, у помоста наступила полная тишина. Что означал в тот миг, каждый человек, переживший эту сцену, вероятно, сегодня может высказать множество мыслей, которые ни в коем случае не мог поведать тогда. Такой миг с подобной сценой я испытывал несколько раз. Эта конкретная сцена вызвала в моей памяти эпизод из «Истории французской революции». «Когда 12 монархистов было выведено на эшафот, и их перед приведением смертного приговора в исполнение хотели раздеть донага, чтобы посрамить, они презрительно, высоко подняв головы глядя на толпу, выкрикнули: «Да здравствует король!».
Возмущенные французские революционные массы в этот момент молчали...
Автор резюмирует: в этот момент истинными победителями были монархисты, а не народ.
Нет, этот комментарий не верный. В это мгновение монархисты тоже не были победителями, а победили человеческая природа и гуманность.
Двенадцать монархистов после того момента мертвой тишины вовсе не испытали позора от раздевания.
Французский народ, а также человеческая природа и гуманность победили вместе. Хотя, как обычно, 12 отсеченных голов монархистов одна за другой скатились с эшафота.
После мертвой тишины, возникшей в момент, когда директор школы был повален на пол и семь или восемь ног наступили на его тело, в радиомикрофоне раздался голос соученицы, читавшей «высочайшие указания»:
«Пролетариат, борясь против буржуазии, осуществляя диктатуру над буржуазией, диктатуру в надстройке, включая все звенья в области культуры, пролетариат продолжает выкорчевывать представителей буржуазии, окопавшихся внутри коммунистической партии и под красным знаменем борющихся против красного знамени. Неужели допустим, чтобы они в этих коренных вопросах шли рядом с нами?... Наша борьба против них — это борьба не на жизнь, а на смерть... И ни в коем случае не означает равенства... например в так называемой гуманности и добродетели».
«Высочайшее указание» вызвало тишину вокруг помоста, пожалуй, даже на более короткое мгновение чем прежде.
Потом кто-то, размахивая кулаками, выкрикнул несколько потрясающих революционных лозунгов.
Тогда те несколько учащихся, которые топтали ногами директора школы, заряженные сверхреволюционными лозунгами, получившие подстрекательский, ободряющий и вдохновляющий импульс, почувствовав небывалый прилив революционного настроения, повязали вокруг его шеи веревку и, как собаку стащили с помоста, на спортплощадке стали принудительно учить ползать и лаять по-собачьи.
Он покорно, со всей серьезностью исполнял все их требования. Вероятно, потому что он не проявлял ни малейших признаков сопротивления, больше не возникало мгновений мертвой тишины.
Если бы тогда стащили с него одежду и спросили: «Ну что, помогло?», он, наверно, тоже ответил бы: «помогло». Так как его «реакционная» природа отличалась от природы двенадцати монархистов периода французской революции.