«Семь черных» благодаря тому, что получили право образовать временный пикет, не могли не испытывать радости и изумления от такой неожиданной милости. У некоторых на лице появилось злорадное выражение. Они, взявшись за руки, окружили кольцом спортплощадку, внутри которого оказались хунвэйбины и «красное окружение». Как проволочное заграждение они замкнули внутрь кучку «преступников», ждавших суда.
Главарь серьезным тоном следователя спросил того заявителя:
— Ты каким ухом слышал?!
— Кажется... кажется левым ухом...
— Левая сторона, всем встать!
«Красное окружение» ряд за рядом послушно встали. Несколько главарей, как челноки, сновали между ними, орлиным как у Дзержинского взглядом всматриваясь в лица людей, выискивали подозрительных. Или, можно сказать, каждый главарь представлял себя Дзержинским с его необыкновенно проницательным взглядом, способным насквозь видеть душу человека.
— Все вы слышали кого ищем, прошу откровенно в расчете на снисхождение признаться, сказать о своем проступке, не сознаетесь сейчас, потом не ждите ни малейшей пощады!
Проходит немало времени, никто сам не сознается.
— Тогда никто не рассчитывайте, что вас примут в хунвэйбины!
— Можно, я скажу?!
— Наверно, ты?!
— Ни в коем случае не я! Я вот что хочу сказать! Я клянусь многоуважаемому председателю Мао, что я не ругал его! Я всей душой предан ему. Если я хоть чуть-чуть обманываю, пусть меня разразит гром и молния!
— Я тоже клянусь многоуважаемому председателю Мао!
— Я тоже клянусь!
— Напрасно обижаете! Я не ругал его!.. Голоса сыпались со всех сторон, полились слезы.
— Напрасные обиды! Я тоже не поносил его!
— Председатель Мао, дорогой председатель Мао, только вы многоуважаемый можете рассудить нас!
— Председатель Мао, если я ругал, пусть моя семья умрет преждевременной смертью!
— Председатель Мао, дорогой председатель Мао, меня тоже зря обижают!
— Ей богу я не ругал Вас многоуважаемый!...
Все эти возгласы вызвали всеобщий плач и рыдания.
Ведь это были 17–18-летние школьники. Как они могли взять на себя ответственность за проклятия в адрес многоуважаемого председателя Мао, обезглавившего сотни людей и вызвавшего возмущение простого народа? Как тут не плакать?!
Под воздействием клятв с возгласами и рыданиями заявитель сам стал сомневаться в слышанном. Возможно у него появилось сострадание к «окружению красных». — Я... наверно... правым ухом слышал... — едва шевеля губами с трудом выговорил себе под нос заявитель.
Подозрение перебросилось на хунвэйбинов. Хунвэйбины возмутились еще больше.
— Этот негодник только что говорил, что слышал левым ухом, а теперь уже говорит, что правым!
— Бойцы-хунвэйбины попали в беду!
— Скажите, чему можно верить, и чему нельзя?!
— Чтоб ему провалиться, поддать ему!
— Поддать ему!
— Поддать ему!
У главарей не было своей точки зрения на этот счет, они смущенно переглядывались.
— Ну ты в конце концов, где слышал: слева или справа?! — один из главарей схватил его за шиворот.
— Я ... да не могу определенно сказать: слева или справа! Я же говорил, что кажется ... слышал, наверно... — с заявителя катил пот, — а может быть ни слева ни справа не ругали, может быть мне послышалось ... слуховая галлюцинация...
У него слуховая галлюцинация! Мы с ним товарищи по несчастью. Судя по его виду, он испугался, что влез в серьезное дело и не сумеет защитить себя, боялся стать объектом всеобщих нападок, лихорадочно думал, как бы выбраться из трудного положения.
— Какая еще слуховая галлюцинация! Тут был злой умысел! Хотел посеять вражду!
Хунвэйбины снова зашумели, требуя побить его. От этого ему сразу захотелось уйти в преисподнюю. Внезапно из-за здания школы донеслись звонкие удары о рельс, а вслед и крики:
— Пожар! Быстро всем на пожар!
— Горит куча стружек!
— Горит штабель леса!
Там, за зданием школы за тесовым забором находился небольшой лесозавод.
Густой дым моментально поднялся вверх.
Главари растерялись, перед ними встал вопрос, что важнее: сначала тушить пожар или до конца вскрывать действующего контрреволюционера, который поносил самого председателя Мао?