В тот день я вместе с ним ходил на это мероприятие. Мне никак не хотелось в нем участвовать. Не хотелось видеть сцену избиения отца, которую возглавит родной сын.
Я никак не мог понять, почему он в присутствии всех сказал мне: «Ты обязательно должен идти».
Не уяснив смысла его слов, я спросил: «Почему я должен обязательно пойти?»
Он с усмешкой ответил; «Я надеюсь, что когда я буду разоблачать своего отца, ты будешь выкрикивать лозунги и ободрять меня».
Я снова спросил: «Разве не все равно, кто будет выкрикивать лозунги?».
Он с прежней усмешкой пояснил: «Я тебе первому сказал о том, что мой отец был гоминьдановским солдатом, поэтому я считаю, что у тебя есть определенный долг пойти со мной и подбадривать меня».
Я понял, что он принуждает меня, хотел возразить его доводам, сказать, что в достоверности услышанного надо еще убедиться, но не смог быстро найти подходящие слова для возражения. И мне ничего не оставалось, как пойти вместе с ним.
Ван Вэньци сам отыскал в школе доску для навешивания ярлыка отцу — самую большую, самую тяжелую, какую в свое время повесили директору школы. Заново приклеил на нее белый лист бумаги. Собственной рукой написал: «Ван Баокунь выведен на чистую воду, как имеющий контрреволюционное прошлое». Потом собственноручно крест на крест перечеркнул фамилию отца.
Я, честно говоря, не думал, что он в то время так безжалостно обойдется с отцом.
Он также сам своими руками навесил на шею отцу подготовленную им большую и тяжелую доску-ярлык.
— Ван Баокунь, стань на колени! — рыкнул он на отца. Отец взглянул на него и молча опустился на колени.
— Ван Баокунь, склони свою собачью голову!
Отец снова взглянул на него и также молча наклонился.
После этого Ван Вэньци рассказал присутствующим о том, что он однажды ночью, притворившись спящим, слышал рассказ отца матери о его службе в гоминьдановской армии.
Сообщив об этом, сразу же спросил отца:
— Ван Баокунь, было такое дело? Отец не ответил.
— Что твои собачьи уши оглохли? Ты намерен отпираться?
Отец снова промолчал.
Тогда он подошел к нему и безжалостно наступил ему на ногу.
— Да... — заговорил он, наконец. Но голову не поднял. И, естественно, не взглянул на сына.
— Ван Баокунь, навостри свои собачьи уши и слушай! Начиная с сегодняшнего дня я не признаю тебя отцом! Я хочу одним ударом меча рассечь наши отношения на две части! Я хочу свалить тебя на пол и еще раз стать тебе на ногу!...
Раньше я бывал дома у Ван Вэньци несколько раз. Его отец никогда не относился ко мне, как к чужому. Всегда был со мной очень приветливым, очень сердечным. Когда в школе развернули подготовку ополченцев, его отец сделал две деревянных винтовки — одну для него, вторую для меня. В моем сердце его отец — это хороший отец. Правда, я немного побаивался его, чего никогда не ощущал, общаясь со своим отцом. Когда Ван Вэньци возглавил его избиение, я с неохотой участвовал в выкрикивании лозунгов, как-то язык не поворачивался. А после приказа «Ван Баокунь, стань на колени» я совсем потерял способность к восклицаниям.
Когда мы с «победой» возвращались с поля брани, Ван Вэньци холодно, в тоне допроса, спросил меня:
— Почему ты не выкрикнул ни одного лозунга?
— У меня несколько дней болит горло, — ответил я.
— Скажи — не было желания, — усмехнулся он.
Я отмолчался.
У него такая двусмысленная загадочная усмешка! От нее становится не по себе. Раньше я не замечал ее у него. Я пытался понять, какой смысл он вложил в слова «не было желания», но так и не догадался.
Как только пришли в школу, он, оставив нас, напрямик ворвался в штаб хунвэйбинов. Только вошел и тут же вышел. Не говоря ни слова, он схватил меня и свою компанию и потащил в штаб.
— Спросите у него! — сказал он главарям хунвэйбинов, указывая на меня.
— О чем спрашивать? — удивились главари.
— Спросите его, был ли я беспощадным, когда разоблачал отца?
Несколько главарей хунвэйбинов сосредоточили на мне свои взгляды.
— Был, — подтвердил я без эмоций.
Недовольный моим таким коротким ответом он сказал: