Учитель, перепугавшись, потихоньку выскользнул из класса.
Несколько учащихся, не из числа хунвэйбинов, мальчишек и девочек, сбежались к классу, привлеченные непонятным шумом.
Он бесстрастно смотрел на них.
Они все поняли, никто даже рот не раскрыл, ничего не сказал, один за другим удалились.
Вслед за ними в класс зашли братья хунвэйбины, один из них, глянув на пол, усеянный битым стеклом, посмотрел на Ван Вэньци, спросил:
— Это ты, сынок, наделал?
— Я, — спокойно ответил он, по-прежнему сохраняя бесстрашный вид.
— Ты, видать, натворил это от нечего делать, просто так, убирайся в черную банду, может с ними найдешь общий язык?
— Я сейчас не желаю!
— Ты что, сынок, если испортилось настроение, то сразу бить, ломать?!
— У тебя, сынок, в душе раздрай? Но все равно не лезь на рожон!
Пошутив над Ван Вэньци, собратья гурьбой вышли из класса.
На лице Ван Вэньци снова заиграла та ухмылка, которую я уже видел раньше.
Как герой, покоривший весь мир, он одиноко, как бы застыв на месте, стоял посреди класса.
Наконец, послышался голос старика-завхоза школы:
— Придет зима, разве не вам самим здесь учиться ? Мерзнуть, если не застеклят?
Наверно, из-за того, что он жил у этого старика, он не стал с ним ссориться.
— Эх ты! К каким же героям ты себя причисляешь? — сказал завхоз и, покачивая головой, ушел.
Я подошел к Ван Вэньци, очень хотелось сказать ему несколько слов, чтобы понять его состояние. Однако он даже не взглянул на меня, как будто для него совершенно не существовал такой человек, как я.
Я чувствовал, что он дошел до такого состояния, что не способен понять хорошего отношения к себе, он неистовствовал.
Я возвратился в тот класс, в котором был до этого. Только сел, взял ручку и не успел вырезать ни одного иероглифа, как снова донеслись звуки разбиваемого стекла.
Цзынь!...
Цзынь!...
Этот звон мешал работе, я не смог больше вырезать хотя бы один иероглиф. Сердце заколотилось. Обеими руками зажал уши, но раздражающий шум проникал и через них.
Ван Вэньци, чтоб тебе провалиться, почему ты ненавидишь меня? Что я сделал для тебя плохого, в конце концов? Чем больше я размышлял, прикидывал все за и против, тем больше злился.
Цзынь!...
Я чувствовал, что страшная тоска, боль, скопившиеся в моей груди, срочно требовали выхода наружу. Такое смятение, как огромная летучая мышь, билось в груди. Вся она переполнилась смутным болезненным беспокойством.
Не выдержав, я двумя руками схватил стальную плиту, поднял над головой и изо всех сил запустил ее в окно.
Цзынь!...
Два стекла разлетелись вдребезги.
Если говорить об обычном человеке, то настрой на разрушение, психологическая потребность сорвать зло у него совершенно такие же, как и у трудного ребенка. Если однажды ты потерял над ним власть, то он, распоясавшись, станет своевольничать и безобразничать еще больше.
Я не смог сдержать себя, подпрыгнул, бросился в угол комнаты, схватил швабру и запустил в окно.
Цзынь!..
Срывая зло, я испытывал облегчение. Все стекло постепенно превратилось в мелкие осколки. Это обстоятельство непроизвольно, автоматически привело меня в состояние сильного воодушевления. Те звуки обладали способностью заменять музыку, да так, чтобы я слушал и хотел слушать.
Цзынь!..
Цзынь!..
Когда я измельчил оконное стекло до конца, только тогда, тяжело дыша, остановился.
Я не видел, когда пришел Ван Вэньци, он стоял в проеме двери, безразлично и равнодушно смотрел на меня.
Я тоже впился в него глазами.
Если бы в тот момент он сказал хотя бы одно неосторожное слово или сделал малейшее движение, которое могло задеть меня, я мог броситься на него и начать с ним драку не на жизнь, а на смерть, продолжая вымещать зло.
Он стоял все в той же позе, безразличный и равнодушный.
Он выпустил из рук ножку стула, она упала на пол.
Я вслед за ним отбросил швабру.
Он понял, что ничего интересного для себя в классе не увидит, и ушел.
Растерянный и опустошенный я еще немного постоял посреди комнаты, тоже не нашел в ней ничего занятного и покинул ее.
Я пошел в подвал искать комнату Ван Вэньци. В темном сыром коридоре я услышал его безутешные рыдания. От них у меня бешено застучало сердце, вскипела потрясающая душу ненависть, способная перевернуть душу.
— Не плачь, не плачь, я знаю, что у тебя творится на душе, родной отец вырастил тебя, ты же еще не отплатив ему, отправил на тот свет. Но в этом нет твоего греха! Какая польза от слез? Разве слезы возвратят его к жизни? — утешал его старик.