— С пятью... нет, с шестью... дайте мне подумать... Еще один был, с семью...
— Мы всех их прибрали к рукам?
— Вы задержали троих...
— Тогда где же еще четверо?
— Я тоже не знаю...
— Неправда!
— Я...
Во время обоих допросов Ван Вэньци стоял в стороне и наблюдал. Под левым глазом у него был темно-фиолетовый синяк. Кто-то рассказывал, что он однажды возвратился домой, встал на колени перед кроватью больной матери и стал горько рыдать, но старший брат жестоко избил его и выбросил из дома. Поддавал до тех пор, пока он не оказался на улице.
Он по-прежнему вынужден был жить вместе со школьным сторожем. Старик начал было несколько сочувствовать ему, а сейчас из-за его странностей, из-за того, что не смог изменить его к лучшему, стал испытывать неприязнь к Ван Вэньци.
На тридцать юаней, которые я через людей передал ему, он накупил водки и мяса, неразумно растратив такую большую сумму денег. Он уже успел занять деньги у нескольких соучеников. Занял, но не отдал. Ненависть, неизвестно откуда взявшаяся и сидевшая в глубине его души, сначала касалась только меня, потом перешла на массы. Он ненавидел всех. Он без причины и повода ненавидел даже тех людей, с которыми не общался. Однажды из-за того, что сторож сказал какие-то слова, которые он не хотел слышать, он только за это готов был наброситься на него с кулаками. У учеников одного с ним класса, у боевых друзей-хунвэйбинов одной с ним группы — у всех постепенно появилась неприязнь к нему. Людей, избегавших его, становилось все больше и больше. Он, как казалось нам, совершенно не придавал этому никакого значения.
Лишь на одну вещь он обращал очень пристальное внимание — на любимую им повязку хунвэйбина. Он бесконечно стирал ее. Была чистая — все равно стирал. Однажды он вскрыл дверь управления и проник внутрь, но прямо на месте был задержан.
Его спросили, что он хотел украсть.
Он не ответил.
Его обыскали, нашли спрятанные под одеждой несколько новейших повязок хунвэйбина.
— Зачем ты украл так много повязок?
— Носить на смену. Одну постираю, другую надену.
В его ответе был заложен определенный смысл и он не чувствовал стыда.
Так ничего с ним и не сделали. Правда, для этого была еще и другая причина, не хотели выносить сор из избы, боялись, что если об этом станет известно «отряду бесстрашных борцов», то в подходящий момент они могут использовать это для нападок и злословия по отношению к нам; поэтому без шума его отпустили. Даже вернули найденные у него несколько повязок.
После этого случая он стал еще старательней и чище стирать повязки. Без повязки на рукаве он не оставался ни часа, ни минутки. Они всегда были как новенькие, нигде ни складочки, ни морщинки, чисто красное поле, желтые иероглифы, в сравнении с другими бросались в глаза и выглядели более дорогими.
Можно сказать, что в школе он ничего не делал. И если в чем-то принимал участие, то не потому, что жил в подвале, а потому, что его вызывали. Иногда он сам изнемогал от тоскливого безделья и, покидая школу, уходил на «индивидуальную деятельность». На рукаве непременно была повязка хунвэйбина, на лацкане выделялся значок Мао Цзэдуна. В тех местах, где вывешивали дацзыбао, там, где велись споры и дискуссии, он смотрел, слушал, прохаживался туда-сюда, то в одном месте, то в другом останавливался. В этом собственно и состояла его так называемая индивидуальная деятельность.
С тех пор, как в школе стали содержать задержанных хулиганов и бродяг, у него появилось конкретное занятие. Держа в руках ремень, он в одиночку врывался либо в мужской, либо в женский подвал и, не допрашивая, не задавая никаких вопросов, с мрачным выражением лица, не говоря ни слова, наскакивал на них, размахивая ремнем, не разбирая, кто перед ним находится, сразу же обрушивал на него ремень. Настегавшись вдоволь, с ремнем в руке уходил с независимым видом. Причем занимался он этим делом в ночное время. Никто об этом не знал, кроме сторожа. Позже сторож не вынес крики и плач тех несчастных хулиганов и бродяг, и заявил главарям.
Главари сначала не придали этому значения — все равно ведь бил хулиганов, а не нормальных людей. В результате одна девушка из их числа не выдержала, пыталась покончить с собой, и только это привлекло внимание главарей. Тогда его «индивидуальную деятельность» расценили, как нарушение хунвэйбиновской дисциплины.
— Кто разрешал тебе в полночь в одиночку избивать их?
— Вам можно бить их, почему я не могу?
Кто уверен в своей правоте, у того и ответ найдется.
— Мы? Мы проводим допросы, раскручиваем и наказываем тех, кто погряз в преступлениях, бесконечно совершает злодеяния. В работе с ними мы к каждому подходим индивидуально.