— Знаешь, что у меня осталось в жизни? — спросила она меня после очередного «мостика».
— Яма заплесневелого говна?
— Нет, ганьжа и секс.
Она лукавила, у нее был еще триппер.
— А вот я никогда не изменял своей, — сказал Валерьян. — С восьмого класса я каждый год готовлю ей торт на день рождения, а она бегает к этому пидору.
— Он не пидор, Валерьян, а менеджер, — поправил его Сева. — Бабы любят, чтобы мужик имел хоть громкое назначение. Вот к примеру, моя. Что красавица? Знаю, чучело огородное. А пока я прапора не добыл, не давалась. Ну, и что же вышло? — Сева сам задавал себе вопросы, и сам мужественно отвечал на них. — Карикатура! Вставил я ей в первую же совместную ночь аж восемь палок. Она и залетела. И с тех пор я на сухом пайке. Говорит, ребеночку это неприятно. Вот и думай. Соображай.
Валерьян наклонил бутыль к нашим стаканам. Все выпили и впали в дремотную тоску.
— Эх, мужики, что мы творим, а? — встрепенулся Сева.
Я насторожился.
— Почки сажаем, — ответил Валерьян.
В прошлом месяце он две недели отлежал в урологии. Там ему объяснили, от чего образуются камни.
— Что почки? Мясо! Мы же душу губим!
Я испугался.
— Да, душу не вырежешь и не раздробишь, — согласился Валерьян.
— Вот вернутся скоро наши бабы и опять — прощай свобода!
— Ну, что же делать? Баба ведь, как камень, раз завелась уже не вытравишь.
— Эх, мужики, погибать так припеваючи. Собирайся!
И Сева вырос над столом, как лезвие бандитской финки.
— Куда? — спросили мы хором.
— Есть место, где мужики чувствуют себя человеками! — продолжал интриговать Сева.
— Где? — звучал хор.
— В лесу. Едем на охоту. Организацию я беру на себя.
Сева отошел к шкафу и стал выбрасывать оттуда кирзовые сапоги, бушлаты, портянки, котелки, фляжки.
Валерьян посмотрел на меня. Я посмотрел на Валерьяна. Что мы теряли кроме трипперных забот и спиртовой вакцины от тоски? Жизнь? Какой пустяк.
Мы обулись в кирзовые сапоги. Одели бушлаты и разлили розовый напиток по фляжкам.
— Оружие возьмем в части, — распоряжался Сева.
Мы приняли на посошок и вышли из комнаты.
На улице нас встретила морозная темень.
— Эх, мужики, поспеть бы к рассвету! — мечтал вслух Сева, направляясь к своей «пятерке».
— По утру хорошо рыбалить, — откликнулся Валерьян.
— Прихватим парочку тротиловых шашек и порыбалим, — пообещал Сева.
И они довольные рассмеялись.
— Как мы через ГАИ проскочим, ты же вдетый? — поинтересовался я, еще не совсем освободившийся от груза реальности.
— ГАИ — это прежде всего люди, — констатировал Сева, ныряя за руль. — А людям нужно вкуно покушать и крепко выжрать. Я этот пост вот уже год спиртягой подкармливаю. Сейчас увидишь, как я буду держать сотню на спидометре, а они будут брать под козырек.
На спидометре было 110. Сева держал машину по центру дороги. Мы неслись по пустынному проспекту к северной окраине города.
— Люблю уезжать, — сказал Валерьян.
— А иначе ты бы не был мужчиной, — заверил Сева.
— За нас, — поднял я свою фляжку.
Все приложились.
Впереди показался пост ГАИ. Стрелка спидометра подползала к 120. Сева победоносно засигналил.
— Сева, ты точно этот пост подкармливал спиртягой? — спросил я, когда мы пронеслись мимо гаишников.
— А какой еще! Вон у машины Зуб стоял, и Француз в будке торчал. Видел же махали.
— Зачем они тогда за нами едут?
На хвосте у нас пестрела мигалками машина ГАИ.
Сева молчал.
— Гаишники хуже коликов, никогда не знаешь, чего у них на уме, — сказал Валерьян.
— Разберемся, — отозвался Сева и ударил по тормозам.
Потом нас били, а мы сопротивлялись. Но к гаишникам подоспела подмога и нас арестовали. Привезли на пост и до рассвета составляли протокол. Но мы все же успели осушить наши фляжки до конфискации. Нас повезли в отделение.
Утро выдалось промозглым и серым, как наши загубленные души.
Про спички
Ленка выперла своего Володьку. Она не стала орать, обнажая подгнившие передние зубы, верещать, утруждая воспаленные гланды, она просто схватила парня за шиворот и вышвырнула за дверь, отвесив напоследок смачный поджопник своей мускулистой ногой обутой в резиновый ядовито-зеленого цвета сланец. Вот и все!
Но Володька тоже молодец: не проронил ни слова, даже не обернулся. Только лягнул захлопнувшуюся за ним дверь, запустил руки в передние карманы потертой джинсухи, чуть ли не по самые локти запустил, и уехал на лифте.
Все это я наблюдал через стеклянную дверь своего блока. Наша общага блочного типа. На этаже по четыре блока. В каждом по 5 или 6 двенадцатиметровок, соответственно 10 либо 12 койкомест. Я утомился на своем койкоместе и вышел в коридор. Что еще делать в коридоре, если не пялиться в стеклянную дверь? Вот я и пялился. Пялился и думал: «Молчаливые и гордые люди!»
А где-то через полчаса ко мне в комнату ввалилась Ленка.
По резкому бесцеремонному стуку, недопускающему возражений, и по взаиморасположению ленкиных глаз было видно, что за расставание принято грамм этак 300.
— Все! — хлопнула Ленка в ладоши. — Выпиздела своего мудака — раз и на всю оставшуюся жизнь. Свободна теперь, как дырка в заборе! — выпалила она с порога и уронила свой комплект ягодиц на мой хлипкий стул с драной обивкой. Более надежный и комфортный был подо мной.
— А чего это ты так вдруг? Хороший вроде бы парень, — поинтересовался я.
— Все вы хорошие, пока не засадите! — претенциозно ответила Ленка.
— Ну, ты уж больно круто заостряешь! — заволновался я.
— Да кончай ты, круто! Че я, первый раз ноги раздвигаю?! Насмотрелась — во! — и Ленка, как саблей, рубанула рукой над своей непутевой головой, попутно смахнув с полки мелкую терку. Терка с грохотом упала на стол и опрокинула стакан. Остатки жиденького чая выплеснулись на клеенку и тонкой струйкой потекли на пол.
— Потом уберу, — миролюбиво отметил я.
Ленка ядовито поморщилась:
— Заколебал меня этот долбила, — прошипела она брезгливо, нарочито отчетливо артикулируя.
Даже свою неловкость она списывала на Володьку.
— Ну, вас не поймешь, — вступился я за собрата. — Не долбишь вас — кошмар. Долбишь — опять — под жопу сланцем. Вы бы определились в конце-то концов!
— Мы определились, — гордо заявила Ленка.
— Интересно в чем же?
— Кроме ялды у мужика еще голова должна работать! Ясно?
— Так не бывает. Или ялда — или голова.
— Ой, не надо ля-ля! Что я его — «пирамиды» обустраивать заставляю? Устроился бы хоть охранником и просиживал свою никчемную сраку, раз таким тюленем уродился. Так нет же, он целыми днями на диване валяется и за мой счет мудя свои проветривает. А то вдруг исчезнет с утра, нажрется где-то и ползет среди ночи. Стояк его, видите ли, мучает. Даже раздеться ладом не может, прямо в своих поганых носках на меня лезет!
— Так это же страсть! Ее поощрять надо! — с возмущением воскликнул я.
Ну, правда, ответьте мне, что может искреннее, естественнее, правдивее и прекраснее безотчетного эротического порыва мужчины к женщине? Что еще осталось нам в этом душном пространстве тотальных рыночных отношений?
— Да насрать мне на его страсти! Я по целым дням трясусь в этом долбаном трамвае за какие-то полторы тонны в месяц, а этот кобель два года назад подарил мне одну футболку без рисунка и теперь до гроба шоркать намылился! Козел плешивый!
— Да причем здесь футболки-то?! Человек тебя хочет!
— А говна он не хочет?!
— А ты что, хочешь, чтобы у него вместо члена футболки росли?!
— Да пошли вы знаешь куда?!
— А мы и так на них верхом! Отроду!
— Ну, и скачите пока ноги не пообломали, придурки!
— Подожди! А я-то тут причем?! Я тебя не долбил, кажется?!
— Креститься надо, если кажется!
— Что?!
— Ничего! Совсем оборзели!
— Кто?!
— Вы!
Я окончательно запутался и растерянно замолчал. Ленка, напротив, с удовольствием продолжала высказываться:
— Вон у моей сменщицы — муженек херов. Придурок долбаный! Работал, работал, тихонький такой, бульон из термоса потреблял. Дочка у них родилась. Радоваться бы да денег больше зарабатывать! А он вдруг, паскуда рыжая, как запил, и с концами! Трамвай на бабу повесил и забил на все дела. Она, бедная, его прикрывает: свою смену отпашет, потом за него, за пса вонючего. По двадцать часов горбатится. Домой приползет, а он шары свои выкатит, за жопу ее схватит: «Соси! — вопит, — «Я на тебя всю жизнь свою угрохал!» Гаденыш занюханный! Кому нужна его поганая жизнь?!