Сначала загремела цепь, потом раздался взрыв лая — Инга металась под окном. Я резко поднялся и отвел занавеску. От ворот к дому в кромешной темноте плыл красный уголек сигареты. Собака рвалась и сипела от ярости.
Я спрыгнул с дивана и в одних трусах вышел в сени. Дверь дергали.
— Кто там? — спросил я, взявшись за крюк.
— Игорек? — позвал полушепотом знакомый голос.
Я откинул запор и открыл дверь. На крыльце стоял Коля по кличке Кацо — военная рубашка с погонами старшего прапорщика нараспашку, к белой майке приколота красная астра. Кацо широко улыбался и плавно покачивался. Друг моего детства, отец большого семейства, военный сверхсрочник и частный предприниматель.
— Кто пришел, Игорь? — позвала из дома мать.
— Это я, теть Фай, старший прапорщик Чернов! — радостно крикнул Кацо в дом, и притянув меня к себе, прошептал прямо в ухо:
— Одевайся!
— Зачем? — спросил я, поеживаясь в прохладе июньской ночи и от стремительно надвигающихся предчувствий. Такие переживания обычно возникают во мне после продолжительного воздержания от всякого рода излишеств, которые, ясное дело, губят нас. О, эти странные предчувствия! Никогда не удавалось мне перехитрить их.
— Что случилось, Коля? — допытывалась мать.
— Выйди на пять минут, помоги! — голосил Кацо с посылом в дом, а сам тискал меня, подмигивая и кивая в сторону ворот. — Я две трубы надыбал, загрузить надо. Одному не с руки.
— Какие трубы? — продолжал я упорствовать, хотя все было уже предрешено.
— Толстостенные, — показывал мне Кацо, размашистыми движениями пририсовывая своей фигуре пышные груди и широченные бедра. — Дюймовочки, на все случаи жизни!
— Коля, он только что из бани, — сердилась в доме мать.
— Да они стерильные, теть Фай! Я лично выбирал и проверял! — скалился Кацо и пихал меня в дом:
— Бегом одевайся, я тебя за воротами подожду, а то твою собаку аппендицит сейчас хватит.
Интриган спрыгнул с крыльца и исчез в темноте. Инга проводила его истошным лаем.
Я прикрыл дверь и прошел в дом.
— Он что пьяный? — спросила мать из темноты спальни.
Я улыбнулся в темноте кухни. Предчувствия сбывались. Я стал одеваться:
— Почему пьяный? Просто возбужден немножко. Слышала же, трубы дармовые подвернулись, а он же, кажется, новый дом себе строит.
Я нащупал на комоде флакон с туалетной водой и азартно освежился.
— А что это за трубы такие, дюймовочки? Диаметром в дюйм, что ли? Так мог бы и сам погрузить. Пить наверное зовет? — не унималась мать.
— Да с чего пить-то? Канализационные трубы, а дюймовочки, потому что хрупкие очень. Чугунные же.
Я не скрывал озорной улыбки на своем лице. В доме была темнотища. На душе у меня уже плясали чертенята. Прямо как в юности, как почти 20 лет назад.
— Я не надолго, мам, ты не закрывайся.
— Оденься потеплее, простынешь после бани.
Я вышел на крыльцо и прикрыл дверь. Инга радостно заскулила.
— Цыц! — прикрикнул я и пошел к воротам.
В соседнем доме было темно, но я знал, что сейчас за мной из-за занавески наблюдает Кашириха — вечный шпион и доносчик. Как не конспирировались мы в пору своего активного познавания мира, все равно родители были в курсе всех наших экспериментов. Кто, с кем, и когда. Недавно выяснилось, что Кашириха даже числилась штатным осведомителем в местных правохранительных органах. И мне вновь захотелось потягаться с профессиональным резидентом. Поравнявшись с кустом жасмина, я на некоторое время скрылся с поля ее зрения. И вот что я сделал. Я опустился на четвереньки и хоронясь за клумбой пахучих цветов пополз обратно к крыльцу, потом метнулся за дом, обогнул его и выскочил с другой стороны. Занавески на окнах Каширихи колыхалась, бедная старушенция металась от одного окошка к другому. Она потеряла меня. Я осторожно пробрался к забору и перемахнул на улицу.
Кацо сидел у ворот возле столба. Я слабо присвистнул, кося под сверчка, и подал ему знак рукой. Кацо сообразил слета — встал на четвереньки и подполз ко мне.
— Игорек, значит так, — горячо зашептал он, подминая меня под себя. — Сейчас мы с тобой будем ебаться!
— Это лишнее, Колян, — сказал я, пытаясь выбраться из его жестких объятий. — Я тебя ценю, как друга детства, но не более.
Мы катались по влажной и мягкой молодой траве. Кацо беззвучно хохотал.
— Молодец, режиссер хуев! И чего ты застрял в своем Питере, мы бы с тобой здесь весь электорат переебли.
— Так может вместе в Питер махнем? Там масштабнее.
— Нет я толчею не люблю. Сейчас увидишь, как мы тут отрываемся.
Мы лежали на спинах и приводили в порядок сбившееся дыхание. Небо было просто завалено звездами. Да такого в Питере не увидишь!
— Все, от винта! — скомандовал Кацо и вскочил на ноги. — Карета в военгородке, в проулке.
Я поднялся, и мы двинулись к воротам военного городка. Во время войны здесь дислоцировалось авиационное училище, где за три месяца желторотиков обучали взлету, посадке, нехитрым маневрам и отправляли на фронт. До сих пор на местном кладбище сердобольные старушки ухаживали за могилками погибших во время тренировочных полетов трех югославских курсантов.
— Я сказал им, что ты кинорежиссер, понял? — вводил меня в курс дела Кацо.
— А они, что актрисы?
— Конечно! Одна стеклотарой жонглирует в заготконторе, другая ваучеры тасует в сбербанке.
— Тогда я лучше представлюсь каталой с Деребасовской.
— Нет они хотят отдохнуть культурно, и я обещал им, что все будет на высшем уровне.
— Понятно.
Мы прошли немного по темной аллее городка, свернули в проулок и сразу уткнулись в МАЗ. Огромная кабина с белой радиаторной решеткой и поблескивающими никелированными ободами на фарах напоминала физиономию улыбающегося из темноты негра-великана.
Кацо отворил дверцу со стороны водителя и пропустил меня вперед.
Из салона доносилась музыка, потягивало табачным дымом.
— Пупа, пупа, — запел Кацо приседая в такт, — в блюдце плавала залупа.
Я ступил на подножку и полез в салон.
— Добрый вечер, дорогие мои россиянки! — продекламировал я голосом нашего вечно недомогающего президента, обращаясь к двум темным фигурам, что виднелись в глубине салона.
Фигуры прыснули.
Кацо уселся за руль и захлопнул дверцу. Вспыхнул яркий свет.
— Девчонки, знакомьтесь — кинорежиссер из Питера, проездом в Голливуд, — отрекомендовал меня Кацо и азартно почесался.
Мы отщурились и осмотрели друг друга.
Им было за тридцать. Одна худая, бледнокожая, узколицая с нижней челюстью похожей на носок восточных туфелек. Вторая крупная, загорелая с длинными пепельными волосами перетянутыми сзади в хвост.
— Иннокентий Эйзенштейн, — представился я.
— Вера, — подчеркнуто пренебрежительно бросила худая и полезла на спальное место, выставив мне на обозрение довольно изящную задницу в шерстяных подштанниках.
Кацо пихнул меня в бок, и я переместился на место Веры. Поближе к предназначенной для меня…
— Наташа, — назвалась она и застенчиво отвернулась.
Я стрельнул по ее фигуре. Коренастенькая. Грудь большая. На шее родинка.
— Верунь, фуражку там не раздави, — ласково заметил Кацо, копошащейся в спальнике девице, затем нырнул под руль и вынырнул с бутылкой в руках. — Сегодня день Военно-воздушных сил, все должно быть по уставу. Але, гараж! — похлопал он свою подружку по непоседливой попке.
— Лапы убери, — буркнула Вера и лягнула Колю в шею. Он поймал ее ногу и крепко поцеловал в лодыжку.
— Дурдом, — мягко сказала Наташа и глубоко вздохнула.
— Ну, что со знакомством? — сказал я и взял с передней нарели граненую стопку. Похоже из нее только что выпивали.
— Веруня, тару, — скомандовал Кацо и откупорил бутылку.
На мое сидение выкатились недостающие три стопки. Я отдал наполненную Наташе. Пальцы у нее были жесткие и шершавые.
— Ну, ребятишки, — лучезарясь улыбкой начал Кацо, — личный состав укомплектован. Выпьем же за любовь, которая не дает нам покоя ни днем, ни ночью!
И захватив губами края стопки по всей окружности, Кацо опрокинул содержимое в себя.
Я чокнулся с Наташей, Верой и выпил. Самогон моментально опалил меня от голосовых связок до прямой кишки.