Сегодня Алёшка увидел этого неисправимого пиромана второй и последний раз в жизни. Их взгляды встретились, но взгляд Факела был бесстрастным, так как его целью был другой человек. Он лишь подмигнул старому знакомому, это был высокомерный жест превосходства.
Оглушённого наркомана бросили на пол, гости потянулись к выходу. В комнате осталось трое: Алёшка, Кросс и ещё один человек с пышными усами.
— Знакомься, — сказал Кросс и хлопнул усача по плечу, — Весёлый молочник. Он займётся тобой, когда мы уйдём. И не пытайся одурачить его, этот человек работает продавцом в сырной лавке и ежедневно безмозглые клиенты, которые утверждают, что покупатель всегда прав, нагнетают ненависть в его душе по отношению к вшивому социуму. На работе он вежлив и уступчив, но эта благодетель не бездонна и периодически нужно пополнять активно истощающийся ресурс.
Этот бедняга спасался чем только мог: бесполезными дыхательными упражнениями, счётом от одного до десяти, иногда алкоголем. Но я нашёл для него вторую работу — отраду для напряжённых нервов. Он умерщвляет для меня людей, которые мне уже не нужны, и во время этого процесса молочник представляет тех вредных и беспардонных старух, которые покупают товар, а потом с возмущением возвращают его, требуют обратно деньги и ещё угрожают натравить на дело всей его жизни различные проверки.
Уверен, вы поладите. Могу дать тебе совет: когда он будет занят своим делом, лучше молчи, потому что будет только хуже. И последнее, можешь не провожать, выход мы сами найдём. Прощай, Лекс.
Кросс развернулся и вышел, усач загородил выход из комнаты, широко расставил ноги, дождался, когда хлопнет входная дверь и только тогда обратился к корчащемуся на полу наркоману:
— Сегодня одна пожилая дама в соломенной шляпке и со щетиной на бороде заявила, что я совершенно бездарно и неровно разрезал головку молодого сыра. Якобы теперь она ни за что не купит его для нарезки на праздничный стол. После этого она при других покупателях учила меня — Меня! — что сыр нужно резать острым ножом, периодически смачивая его в холодной воде, а не струной, как это сделал я.
И как ты думаешь, что я сделал? А ничего! Рассыпался в извинениях, поблагодарил за науку и отрезал ей — ножом! — крохотный уголок сыра из целой головки, так как предыдущая была безнадёжно испорчена моей ленью и неопытностью.
Когда я ей взвешивал этот кусочек сыра, я мысленно набросил на её шею ту же струну, которой всегда режу сыр, ловко превратив её в настоящую итальянскую гарроту, и грубо тащил это воняющее анализами туловище в подсобку. И сегодня, — возбуждённый молочник достал из складок форменной одежды кусок проволоки из нержавеющей стали с самодельными деревянными ручками по краям, — я прихватил с работы ту самую струну, а ты будешь исполнять роль той ужасной старой клячи, которая высосала из меня всё спокойствие и самообладание.
Наркоман пытался встать, но ноги его не слушались. Шарил по своим карманам в поисках ножей, но они оказались пусты и бездонны. Как бы Алёшка ни сопротивлялся, но он словил грандиозный кайф, который безжалостно проглотил его целиком и, казалось, уже никогда не отпустит.
— По твоим глазам и загадочным действиям можно сделать вывод, что ты уже готов к последнему перевоплощению в твоей жизни.
Весёлый молочник поменялся в лице, он насупил брови, губы сжал в тонкую линию, а усы, словно холка дикого зверя перед лицом опасности, встали дыбом. Он взял «гарроту» в обе руки и приготовился использовать её не по назначению.
***
К вокзалу подходили двое, они оживлённо беседовали. За рекордно короткое время им удалось сдружиться. Опасения и настороженность пропали сами собой. Общий интерес — музыка — активно поспособствовал этому.
— А я говорю, что все классные песни из нового долгожданного альбома слушать нельзя!
Молодой охотник за наушниками активно развивал свою теорию
прослушивания музыки:
— Песни из нового альбома — это как заклинания из магической книги. У каждой из них есть своя измерительная шкала, такой себе своеобразный заряд волшебства, который решает судьбу песни и продолжительность её пребывания на твоём плеере. После каждого прослушивания песни тебе даётся удовольствие, которое в большинстве случаев требует немедленного повторения, а на песню накладывается своеобразная морщина, уродливая складка, которая со временем превращает её в сморщенное высохшее нечто. Мы даже не догадываемся, что частое прослушивание одной и той же песни затирает её до неузнаваемости, и уже через пару месяцев, в лучшем случае, мы просто-напросто будем её игнорировать, а когда услышим где-то в кафе или в динамиках проезжавшей мимо машины — будем брезгливо воротить нос.