– Это просто жара, Милли, – ответил я, собираясь встать.
– Не-а. Попробуй что-нибудь более убедительное, – велела она и кивнула на стул. Я снова сел и начал ерзать, как ребенок. (Да, Милли оказывает на меня такое влияние. Наш епископ как-то пошутил после встречи с ней, что она могла бы быть матерью-настоятельницей в монастыре лет сто назад, а я лишь дополню, что мне было бы очень жаль любую монахиню, окажись та у нее в подчинении.)
– Все нормально, – повторил я, придав голосу беззаботность. – Честное слово.
Она потянулась через стол, накрыв мою большую руку своей худенькой и морщинистой.
– Знаешь, несмотря на мою старость, я отлично вижу, когда люди лгут. Итак, насколько помню, ты отвечаешь за целый приход. Ты ведь не стал бы лгать одному из своих прихожан?
Если бы речь шла о том, что я чуть не занялся сексом на полу в своей церкви? Меня окатило новой волной вины, когда я понял, что сейчас усугубляю свои грехи. Я лгал, и лгал хорошему человеку, который ничего не делал, кроме как заботился обо мне. Внезапно мне захотелось рассказать Милли о сегодняшнем происшествии, о последних двух неделях, об этом новом искушении, которое считалось самым древним на Земле.
Но вместо этого я уставился на наши руки и молчал, потому что был гордым и не испытывал необходимости оправдаться, а еще я ужасно злился на себя. И это еще не все.
Я жаждал повторения. Я хотел Поппи снова. И если бы я кому-то рассказал о своем грехе, мне пришлось бы отвечать за содеянное. Я был бы связан своим обетом и обязан вести себя прилично.
Но Поппи Дэнфорт вызывала у меня совершенно противоположную реакцию.
Однако, поддавшись искушению, я мог бы потерять все: работу, окружение, долг, память сестры и, возможно, даже свою бессмертную душу.
Я опустил голову на руку Милли, осторожно, чтобы не надавить на ее хрупкие кости, но отчаянно нуждаясь в утешении.
– Я не могу говорить об этом, – сказал я в стол. Я не собирался лгать. (За исключением того, как часто я рассказывал своей молодежной группе о недомолвках. В какой именно момент я превратился в такого лицемера?)
Милли погладила меня по голове.
– Это случайно не имеет отношения к красивой молодой женщине, купившей старый дом Андерсонов?
Я резко поднял голову. Не знаю, какое выражение имело мое лицо, но Милли засмеялась.
– Я видела вас двоих в кофейне на прошлой неделе. Даже через окно было видно, что из вас получилась бы чудесная пара.
Черт, она что-то подозревает? И если да, то осуждает ли меня за это?
– Она просматривала электронные таблицы расходов на ремонт. У нее финансовое образование и степень магистра бизнеса, полученная в Дартмуте. – Я не стал упоминать, что она также имеет опыт соблазнения богачей, танцуя на платформе, или то, что ее киска слаще меда.
– Может быть, мы с ней встретимся как-нибудь за чашечкой кофе? – спросила Милли. – Поскольку ты едва можешь найти сумму двух облаток для причастия. Если, конечно, – добавила она, не сводя с меня глаз, – ты не предпочел бы остаться с ней наедине.
– Rem acu tetigisti, – ответил я, отводя глаза в сторону. «Ты попала в самую точку».
– Я предположу, что это означает: «Ты права, Милли, я совершенно не разбираюсь в математике».
Нет, я имел в виду совершенно другое.
– Я всегда говорила, что ты слишком молод и красив, чтобы отказаться от мирской жизни. «Из-за этого будут неприятности, – говорила я. – Помяните мои слова». Но никто не придал этому значения.
Я не ответил. Просто уставился на наши соединенные руки, вспоминая о тишине, в которую погрузилась церковь после того, как я кончил себе на живот, думая о влажном теле Поппи, которое опаляло меня своим жаром. После этого я дважды принял душ, скребя кожу до боли, но ничто не могло стереть ощущение ее прикосновений. Ощущение тепла, разливающегося внизу живота, когда она смотрела жаждущими, дикими глазами.
– Мой дорогой мальчик, ты ведь понимаешь, что это совершенно естественно. Какую проповедь ты читал здесь в первый месяц своей службы? Что на пути к исцелению мы должны отдавать должное обычному, благочестивому сексу по обоюдному согласию?
Я действительно проповедовал это. Оставляя в стороне тот факт, что в колледже я получал удовольствие от секса по обоюдному согласию (по обоюдному согласию, но, заметьте, не всегда обычного), у меня была твердая теологическая вера в важность человеческой сексуальности. Почти все разновидности христианства были направлены на подавление сексуальных потребностей и получения удовольствия от секса, но подавленные желания просто так не исчезали. Они отравляли организм. Порождали чувство вины и стыда, а в худших случаях – девиантность. Мы не стыдились наслаждаться едой и алкоголем в умеренных количествах – почему мы так боялись секса?