Милли одобрительно похлопала меня по руке.
– В этом он силен. Он – наше секретное оружие.
Глаза Поппи метнулись к моим.
– Да, это так.
Остаток часа мы потратили на планирование, решая, какой из фестивалей больше подходит для нашего сбора средств (решили, что Ирландский) и кто что будет делать (в основном все ложилось на плечи Поппи, но мы с Милли согласились быть призванными везде, где в нас появится нужда, и поделились с Поппи личными адресами электронной почты и номерами телефонов). А потом Милли забралась в свой золотой седан «бьюик» и проехала две улицы до своего дома, в то время как мы с Поппи пошли обратно, в направлении к церкви.
– Я не смогу прийти сегодня на исповедь, – ни с того ни с сего сказала она. – У меня селекторное совещание. Надеюсь, ничего страшного.
– Большинство католиков ходят на исповедь только раз в год. Так что все в порядке.
Но я был немного разочарован. (И, конечно, причины разочарования были абсолютно ложными.)
– Я тут размышляла…
– О чем? – поинтересовался я с надеждой.
– Это прозвучит глупо. Забудь об этом.
Мы переходили главную улицу, с одного тенистого тротуара на еще более тенистый, и вокруг нас шумела листва на деревьях, пели птицы, вдали слышался слабый гул машин. Мне хотелось сказать ей, что прямо сейчас я готов отдать ей все, лишь бы навсегда остаться в этом безмятежном моменте ранней осени: только мы вдвоем, листья и зеленое тепло, благодаря чему так легко чувствовать себя любимым Богом.
Но я не мог ей в этом признаться. Поэтому мне пришлось сказать другое:
– Не думаю, что ты способна задавать глупые вопросы, мисс Дэнфорт.
– Ты должен воздержаться от суждений, пока я не спрошу, святой отец, – произнесла она, в ее голосе слышались нотки смеха и в то же время неуверенности.
– Я же католик. Судить – это по моей части.
Этим я заработал себе настоящий смешок. Поппи прищурилась и посмотрела вверх, на кирпичное здание церкви, когда мы приблизились, затем расправила плечи, как будто решилась на что-то.
– Дело вот в чем. Я хочу этого… Заниматься этими религиозными вещами. Мне кажется, это, возможно, мое первое правильное решение, с тех пор как я сошла со сцены в Дартмуте. Но у меня нет никакой основы, чтобы даже задуматься о религиозной жизни. Я знаю, что должна присутствовать на мессе и читать Библию, и все это кажется достаточно простым. Но молиться… Я чувствую себя глупой, неуклюжей. Я никогда раньше не молилась и не уверена, что делаю это правильно. – Она повернулась ко мне. – Так что, наверное, я хочу знать, сможешь ли ты помочь мне с этим: научить молиться.
Я собирался сказать ей, что молитва – это не тест, что Бог не оценивает никого по тому, насколько хорошо или красноречиво он умеет молиться, что даже сидение в тишине имеет значение. Что мы, католики, предписывали молитвам, чтобы избежать именно такого рода кризисов. Но тут ветерок отбросил прядь волос ей на лицо, и я, не раздумывая, протянул руку, чтобы заправить выбившийся локон ей за ухо. Поппи закрыла глаза, наслаждаясь моим прикосновением, и черт, проклятье, черт подери, что я собирался сказать?
– Сегодня вечером, – сказал я. – После встречи мужской группы. Приходи, и мы поработаем над этим.
XI
После встречи мужской группы я заскочил в свой кабинет, чтобы взять четки и небольшую брошюру с несколькими основными молитвами, и вошел в церковь, зная, что Поппи, вероятно, прибудет раньше времени.
Но я совершенно не ожидал увидеть, что она будет стоять прямо перед алтарем, уставившись на крест. Свет поздних сумерек, льющийся через окна, переливался на ее коже темными благородными оттенками сапфирового, малинового и изумрудного. Я не ожидал, что ее плечи будут слегка подрагивать, как будто она плакала, и не знал, что все двери и окна будут закрыты, задерживая внутри насыщенный дурманящий запах ладана.
Я остановился, слова приветствия замерли на губах из-за тишины, из-за тяжелого груза тишины.
Бог был здесь.
Бог был тут, и Он разговаривал с Поппи.
Шагнув ближе, я чувствовал каждый поцелуй воздуха на своей коже, слышал каждый ее судорожный выдох, и когда приблизился к ней, увидел, как мурашки покрыли ее руки, как слезы тихо текли по щекам.
Мне так много всего нужно было сказать, но я не мог себя заставить прервать этот момент. Хотя на самом деле это нельзя было назвать вмешательством, потому что я чувствовал себя приглашенным, словно я должен был стать частью происходящего, и я сделал единственное, что мне показалось правильным: я обнял Поппи.