Надежда.
XVII
– Джордан.
Священник, стоявший впереди меня на коленях, не прекратил молиться и даже не повернулся ко мне лицом. Он продолжал неторопливо бормотать себе под нос тем же размеренным голосом, а я знал Джордана достаточно хорошо, чтобы понять, что это был вежливый способ послать меня к черту, пока он не закончит.
Я сел на скамью позади него.
Джордан был единственным из лично знакомых мне священников, который все еще совершал дневное богослужение – практика настолько монашеская, что почти вышла из употребления, и это, вероятно, было одной из причин, по которой она ему понравилась. Он, как и я, любил старинные вещи, но его увлечение выходило за рамки простых книг и случайных духовных встреч. Он жил как средневековый монах, почти полностью посвятив свою жизнь молитве и церковным обрядам. Именно эта загадочная, неземная натура привлекала такое большое количество молодежи в его приход. За последние три года именно его присутствие вдохнуло новую жизнь в эту старую церковь в центре города. Ее едва не закрыли, но он превратил ее в нечто процветающее и живое.
Джордан закончил свои молитвы, осенил себя крестным знамением, встал с намеренной медлительностью и повернулся ко мне.
– Отец Белл, – официально произнес он.
Я сдержался, чтобы не закатить глаза. Он всегда был таким – отчужденным и напряженным. Даже в тот единственный раз, когда случайно выпил лишнего на барбекю в семинарии и его рвало всю ночь, а мне пришлось с ним нянчиться. Но то, что казалось высокомерием или неприветливостью, на самом деле было всего лишь признаком его яркого внутреннего мира, неизменной атмосферы святости и богодуховности, в которой он жил, атмосферы настолько ощутимой для него, что он не понимал, почему другие люди не чувствуют этого так, как он.
– Отец Брейди, – ответил я.
– Полагаю, ты здесь для исповеди?
– Да.
Я встал, и он окинул меня взглядом с головы до ног. Последовала долгая пауза, в течение которой выражение его лица из растерянного превратилось в печальное, а затем сменилось непроницаемым.
– Не сегодня, – наконец сказал он, а затем повернулся и направился к своему кабинету.
Я находился в растерянности.
– Не сегодня? В смысле, никакой исповеди сегодня? Ты занят или что-то еще?
– Нет, я не занят, – ответил он, продолжая идти.
Я нахмурился. А законно ли вообще по церковным уставам было отказать кому-либо в исповеди? Я был уверен, что это не так.
– Эй, подожди, – окликнул я.
Джордан не остановился. Он даже не потрудился обернуться, чтобы показать, что услышал мои слова, или удостовериться, что я побежал за ним.
Мы вошли в маленький коридор, вдоль которого тянулись двери, и, только последовав за ним в его кабинет, я понял, что дело вовсе не в его обычной сдержанности. Отец Джордан Брейди был расстроен.
Когда я приехал, он определенно таким не был.
– Чувак, – сказал я, закрывая за собой дверь его кабинета, – какого хрена?
Он сел за стол, ранний послеполуденный свет окрасил его светлые волосы в золотистый оттенок. Джордан был симпатичным малым, обычно парней с такими волосами и здоровым цветом лица можно увидеть только в рекламе Calvin Klein. Кроме того, он был в хорошей форме, мы и сдружились с ним на первом семестре нашей программы по богословию, потому что постоянно сталкивались друг с другом в спортивном зале. В итоге следующие два года мы жили в одной квартире, и я был почти уверен, что мог считаться самым близким его другом.
Вот почему я отказывался сдаваться.
Не поднимая глаз, Джордан включил ноутбук.
– Приходи позже, отец Белл. Не сегодня.
– Церковный закон гласит, что ты обязан выслушать мою исповедь.
– Церковный закон – это еще не всё.
Это меня удивило. Джордан не нарушал правил, своей строгостью и категоричностью он напоминал жуткого убийцу из «Кода да Винчи».
Я сел в кресло напротив его стола и скрестил руки на груди.
– Я не уйду, пока ты не объяснишь, по какой именно причине не хочешь услышать мою исповедь.
– Я не против, если ты останешься, – спокойно ответил он.
– Джордан.
Он поджал губы, как будто спорил сам с собой, а затем наконец пристально посмотрел на меня. В его карих глазах отразилось беспокойство.
– Как ее зовут, Тайлер?
Холодок ужаса пробежал по позвоночнику. Неужели нас кто-то видел? Неужели кто-то понял, что происходит, и доложил Джордану?
– Джордан, я…
– Не утруждай себя ложью, – перебил он, и это прозвучало не с отвращением, а, скорее, с некой напряженностью, от которой мне стало не по себе. Даже его гнев никогда не вызывал такой реакции.