– Ты позволишь мне исповедаться? – потребовал я.
– Нет.
– Почему, черт возьми, нет?
– Потому что, – облокотившись на стол, сказал Джордан и подался вперед, – ты не готов остановиться. Ты не готов отказаться от нее и пока этого не сделаешь, мне нет смысла отпускать тебе грехи.
Я откинулся на спинку стула. Он был прав. Я не был готов отказаться от Поппи. Я не хотел останавливаться. Тогда зачем я пришел сюда? Думал ли я, что Джордан прочитает надо мной какую-то особую молитву, которая решит все мои проблемы? Неужели я полагал, что, сделав это для проформы, изменю желания моего сердца?
– Как ты узнал? – спросил я, опустив взгляд на свои ноги и моля Бога, чтобы никто не видел нас с Поппи вместе.
– Господь мне сказал. Когда ты вошел, – просто ответил Джордан. И это прозвучало так невозмутимо, как будто мы обсуждали купленную им одежду. – Так же, как Он говорит мне сейчас, что ты еще не готов положить этому конец. Ты пока не готов покаяться.
– Господь тебе сказал, – повторил я.
– Да, – повторил он, кивнув головой.
Это звучало безумно. Но я поверил ему. Если бы Джордан сказал мне, что он точно знает, сколько ангелов может поместиться на булавочной головке, я бы и в этом ему поверил. Он был таким человеком: одной ногой в нашем мире, другой – в другом. И я через многое с ним прошел за годы нашей дружбы, поэтому знал, что он действительно способен видеть и чувствовать то, чего не могут другие.
И меня не очень волновало, что я сам не относился к их числу.
– Ты нарушил свои обеты, – сказал он тихо.
– Об этом тебе тоже Бог рассказал? – спросил я, не потрудившись скрыть горечь в голосе.
– Нет. Но я вижу это в тебе. Ты несешь одинаковое бремя вины и радости.
Да, этим он примерно выразил всю суть происходящего.
Я закрыл лицо руками, не оттого что меня переполняли эмоции, я был буквально ошеломлен всем происходящим, смущен своей слабостью перед мужчиной, который никогда бы не поддался никакому искушению.
– Ты меня ненавидишь? – пробормотал я в руки.
– Ты же знаешь, что нет. Как и Господь. И ты знаешь, что я не скажу епископу.
– Не скажешь?
Он покачал головой.
– Не думаю, что Бог хочет этого прямо сейчас.
Я поднял голову, все еще испытывая потрясение.
– Так что же мне делать?
Во взгляде Джордана читалось что-то, похожее на жалость.
– Возвращайся, когда будешь готов покаяться, – ответил он. – А пока будь чрезвычайно осторожен.
«Осторожен».
«Чрезвычайно осторожен».
Эти слова не выходили у меня из головы, когда я навещал родителей, когда мыл посуду после ужина в их раковине, когда возвращался домой в темноте. Когда я пробирался через парк, чтобы снова трахнуть Поппи.
Прямо сейчас во мне не было ничего осторожного.
XVIII
«Осторожен».
Неделей позже я лежал в постели Поппи, уставившись в потолок. Она прижалась ко мне, ее голова покоилась на моей руке, а дыхание было медленным и ровным. Я не мог уснуть и лежал, наблюдая за ней, после того как мы занимались любовью. Наблюдал, как мягкие черты ее лица расслабляются после экстаза, и чувствовал только блаженное удовлетворение. Но теперь, спустя несколько часов, пока она спала, эта удовлетворенность сменилась тревожным сомнением.
Последнее время было похоже на сон или сказку. В течения дня я занимался обычными благодеяниями священника, а мои ночи были наполнены вздохами, стонами и первобытным танцем влажных тел.
Ночью мы могли притворяться. Могли выпить и посмотреть Netflix, могли потрахаться и вместе принять душ после этого (а потом снова потрахаться). Мы могли задремать рядом друг с другом, а затем незаметно провалиться в сон. Мы могли делать вид, что являемся обычной парой, которая встречается всего несколько недель, но при этом нам ничто не мешало обсуждать такие привычные для парочек темы, как знакомство с родителями друг друга или где мы проведем День благодарения.
Но мы остро и болезненно осознавали собственное притворство и самообман. Мы притворялись, поскольку смотреть правде в глаза – что этот рай так или иначе закончится, было намного хуже.
Что, если этому не нужно было заканчиваться? Что, если бы назавтра я позвонил епископу и сказал ему, что хочу уйти? Хочу, чтобы меня лишили сана, и я снова стал обычным человеком?
Секуляризация. Так это называется. От позднелатинского laicus, означающего «не принадлежащий священству». То есть стать мирянином.
Что, если через несколько месяцев я мог бы встать на колени перед Поппи и предложить ей нечто большее, чем оргазм, предложить ей свою руку и сердце?