Ошарашенный, я встал на колени, когда Поппи подошла ко мне, одетая в ту же светлую блузку с бантом со вчерашней фотографии. Означало ли это, что она провела ночь со Стерлингом? Виски и физическое изнеможение подорвали мой контроль настолько, что мне захотелось спросить – нет, обвинить, – именно об этом.
Но она также встала на колени и без колебаний запустила пальцы в мои потные волосы и наклонила лицо к моему.
В тот момент, когда ее губы коснулись меня, все остальное вспыхнуло и сгорело, как пиробумага, подброшенная в воздух. Я забыл, за что наказывал свое тело, почему пил, почему не мог уснуть прошлой ночью.
Поппи обвила руками мою талию и приоткрыла губы, приглашая в свой рот, и я последовал зову, сплетаясь своим языком с ее и неистово целуя. Обхватил ее за шею сзади, сжимая так, как хотел бы вцепиться в ее преданность и ее время, а другой рукой потянулся под мятую юбку-карандаш и, обнаружив кружево стрингов, отодвинул его в сторону, найдя нежную плоть между ее ног. Без прелюдии или предварительных ласк я проник пальцем в ее тугую и не совсем еще готовую для меня киску, хотя понимал, что она возбуждается все сильнее и сильнее.
Поппи застонала мне в рот в ответ на мое вторжение, прерывая наш поцелуй вздохом, когда я начал тереть клитор большим пальцем, одновременно вводя другой палец внутрь нее.
Она прильнула ко мне, пока я обрабатывал ее киску, и, Господи, прости меня, но я испытывал настолько жгучую ревность при мысли о том, что Стерлинг мог тоже ласкать ее прошлой ночью, что не понимал, прикасался ли к ней для ее блага или для своего, – как будто я мог вернуть ее, если бы заставил кончить.
Ее тяжелое дыхание в мое плечо, растрепанная прическа и вчерашний макияж, помятая одежда – весь этот образ выглядел чертовски сексуальным и одновременно бесил до чертиков, поэтому неудивительно, что она вздрогнула, когда я скомандовал:
– На четвереньки. Ко мне спиной.
Она сглотнула и медленно подчинилась.
– Тайлер… – произнесла она, как будто только сейчас осознала, что, возможно, задолжала мне объяснение.
– Нет, ты не имеешь права на разговоры. – Мой голос был хриплым от интенсивной тренировки и виски. – Ни одного гребаного слова.
Член стал твердым, стоило мне услышать ее голос, но к тому времени, как я задрал юбку на бедра и спустил стринги до колен, я достиг такого возбуждения, что это причиняло реальную боль.
«Мне стоит предупредить ее, что я пьян. Я должен предупредить ее, что жутко злюсь».
Вместо этого я стянул шорты и освободил член, в голове не было ничего, за исключением мысли трахать эту киску, но в тот момент, когда я прижался головкой к ее входу, ревность взяла верх. Ревность и, возможно, совесть, избитая и с кляпом во рту, но все еще не готовая позволить мне, пьяному и в гневе, трахнуть женщину.
Поэтому я отстранился и, вместо того чтобы заняться с ней сексом, сжал член в кулаке, уставился на ее задницу и принялся дрочить. Я вел себя довольно громко: хрипло постанывал каждый раз, когда скользил рукой вверх-вниз, создавая характерный звук мастурбации. Поппи вскрикнула, стала поворачиваться ко мне лицом.
– Так нечестно! – запротестовала она. – Не делай этого, Тайлер… трахни меня. Я хочу, чтобы ты трахнул меня.
– Отвернись.
– Ты даже не позволишь мне смотреть? – спросила она, и в ее голосе звучали обида и отчужденность.
«Что ж, обидели мышку, накакали в норку», – подумал пьяный Тайлер, а хороший парень Тайлер поморщился. Но нет, нет, она должна искупить свою вину, хоть как-то.
Я шлепнул ее по заднице, и Поппи дернулась навстречу моей ладони, издав низкий стон, свидетельствующий, что она хочет большего, и мне захотелось дать ей это, но в то же время я не желал ей ничего давать, пока не узнаю, что она не вернулась к Стерлингу. Хотя, черт возьми, это могло бы стать частью ее искупления, и я продолжил ее шлепать, чередуя ягодицы, пока те не окрасились в пылающий розовый.
Я мог видеть, как она становится все более влажной, ее киска практически умоляла взять ее, но мне было все равно – пусть умоляет. А потом меня окатило мощной волной, и я излился прямо на ее вчерашнюю одежду. Оргазм был мощным, но резким, отвратительным и коротким, потому что Поппи не разделила его со мной. Она не была удовлетворена, я – тоже, хотя дело было не в удовлетворении, а в некоем подобии мести, и, Боже, я был гребаным мудаком.