Я открыл калитку в ее сад, сердце трепетало от волнения, щеки болели от постоянной улыбки, а рука дрожала, сжимая собранный свежий букет цветов, покрытых каплями после утреннего моросящего дождя.
Я шел мимо цветов и растений, думая о «Песне песней», о женихе, идущем к своей невесте с песней на устах. Я точно знал, какие чувства он испытывал.
«Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами».
Я поднялся на крыльцо, крепко сжимая цветы, и подошел к задней двери.
«Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих…»
Я пробормотал остальные стихи про себя, готовясь открыть дверь. Может, я прошепчу их ей позже или начерчу их пальцами на ее обнаженной спине.
Дверь была не заперта, и, войдя в дом, я вдохнул запах лаванды, который принадлежал только ей, но не нашел Поппи ни на кухне, ни в гостиной. Она, вероятно, была в спальне или в душе, хотя я надеялся, что Поппи еще не успела снять свое красивое мятного цвета платье. Я сам хотел стянуть его с нее позже, обнажая каждый дюйм бледной кожи, пока она шептала бы мне «да» снова и снова. Я хотел отбросить его подальше от нас, заключить Поппи в объятия и наконец заняться с ней любовью как свободный мужчина.
Сделав глубокий вдох, я завернул за угол в коридор, готовый заявить о своем присутствии, но тут что-то заставило меня замереть на месте: может быть, инстинкт или сам Бог. Но что бы это ни было, я помедлил, почувствовав образовавшийся в горле ком, и вот тогда услышал это.
Смех.
Смех Поппи.
Не просто обычный смех. Он был низким, с придыханием и немного нервным.
А следом раздался мужской голос:
– Поппи, ну же. Ты знаешь, что хочешь этого.
Я узнал голос этого человека. Я слышал его всего один раз раньше, но сразу узнал, как будто слышал его каждый день моей жизни, и, сделав еще шаг, я наконец смог заглянуть в спальню, и предо мной предстала вся сцена.
Стерлинг. Стерлинг находился здесь, в доме Поппи, стоял в ее спальне, его пиджак небрежно брошен на кровать, а галстук ослаблен.
И Поппи тоже была там, все еще в том мятного цвета платье, но без туфель и с раскрасневшимися щеками.
Стерлинг и Поппи.
Стерлинг и Поппи вместе, и теперь он держал Поппи в своих объятиях, его лицо склонилось к ее лицу, ее руки лежали на его груди.
«Оттолкни его, – отчаянно молил голос внутри меня. – Оттолкни его».
На какой-то миг я подумал, что Поппи так и сделает, потому что она отвернулась и сделала шаг назад. Но затем что-то промелькнуло на ее лице – может, решимость или смирение, – я не мог точно сказать, потому что мне помешал его идеально ухоженный затылок.
И Стерлинг поцеловал Поппи. Он поцеловал, и она позволила ему. Она не только позволила, но и поцеловала в ответ, приоткрыв эти сладкие алые губы, и я почувствовал себя Ионой, проглоченным китом, я был Ионой после того, как червь подточил деревце, дававшее ему тень…
Нет, я был Иовом после того, как он потерял все и вся, и для меня больше ничего не осталось, потому что потом ее рука скользнула ему на шею, и Поппи выдохнула ему в рот, а Стерлинг победно усмехнулся, прижимая ее к стене позади них.
Я почувствовал привкус пепла во рту.
Цветы, должно быть, выпали у меня из рук, потому что, когда я вернулся в дом священника, их у меня уже не было, и я не знал, выронил ли их в ее доме, в саду или на обратном пути в парке. Я не знал, потому что не мог вспомнить ни одной долбаной детали о том, как вернулся домой, издавал ли я какой-нибудь шум, когда уходил, заметили ли они меня, действительно ли моя кровь хлестала из груди или мне только так казалось.
Единственное, что я помнил, – что снова пошел дождь, непрерывный проливной октябрьский дождь, и я смог вспомнить это только потому, что был мокрым и продрогшим, когда пришел в себя, стоя в своей тусклой кухне.
В тот момент я должен был испытывать ярость, чувствовать опустошение. Я читал романы, видел фильмы, и это был тот момент, когда камера приблизила бы мое измученное лицо, когда месяцы боли от разбитого сердца уместились бы в двухминутный монтаж. Но я ничего не чувствовал. Абсолютно ничего, кроме сырости и холода.
Я ехал по шоссе.
Я не был точно уверен, какая совокупность решений привела меня к этому, за исключением того, что буря усилилась, прогремел гром, и внезапно моя кухня стала так похожа на гараж моих родителей, который стал первым и единственным местом, где моя жизнь превратилась в пепел.
Вот только я злился на Бога, когда умерла Лиззи, а сейчас не сердился на Него, я был просто опустошен и одинок, потому что отказался от всего: от своих обетов, от призвания, от миссии во имя сестры – и все это было вознаграждено худшим предательством. И знаете что? Я это заслужил. Если это было моим наказанием, то я его заслужил. Я заслужил каждую долю секунды невыносимой боли, заслужил ее всеми украденными мгновениями острого, потного удовольствия…