Вот как чувствовал себя Адам, изгнанный из сада на холодную каменистую почву безразличного мира, и все потому, что он не мог до последнего сопротивляться желанию следовать за Евой?
Я отправился в Канзас-Сити, а оказавшись там, колесил по городу несколько часов. Без определенного маршрута, не обращая ни на что внимания, ощущая всю тяжесть измены Поппи, тяжелое бремя предательства своих обетов. И что хуже всего – я ощущал конец чего-то, что было для меня самым важным в жизни, пусть оно и продлилось лишь короткий миг.
Я не взял с собой телефон и не мог вспомнить, было ли это намеренным решением или нет. Решил ли я заменить молчание на ее условиях на безмолвие на моих – потому что в глубине души я знал, что она не напишет мне и не позвонит. Поппи никогда этого не делала, когда мы ссорились, и я также понимал, что стану еще несчастнее, если буду постоянно проверять телефон и испытывать разочарование, когда на экране не будет ничего, кроме времени.
Когда в полночь я постучал в дом Джордана и он открыл дверь мне и безжалостному дождю, он не прогнал меня, как в прошлый раз. Он одарил меня долгим взглядом, проницательным, но не суровым, и кивнул.
– Входи.
Я исповедался прямо в гостиной Джордана. Чертовски жалкое зрелище.
Не зная, с чего начать и как все это объяснить, я просто рассказал ему о первой встрече с Поппи. О том дне, когда впервые услышал ее голос. Каким хриплым он был, каким неуверенным и в то же время полным боли. А оттуда уже история развернулась сама собой: похоть, чувство вины, тысячи крошечных способов, которыми я влюблялся, и тысячи крошечных способов того, как я отдалялся от своего сана. Я рассказал ему о звонке епископу Бове, о собранном мною букете. А потом рассказал ему о Стерлинге, увиденном поцелуе и о том, какие ощущения он во мне вызвал, словно все страхи и паранойя, которые у меня были на их счет, переродились во что-то чудовищное и рычащее. Измена – это ужасно, но насколько хуже она может быть, если вы с самого начала подозревали, что между теми двумя что-то есть? Мой мозг не переставал кричать мне, что я должен был быть умнее, должен был знать и чего я еще ожидал? Неужели я действительно ожидал счастливого конца? Никакие отношения с таким греховным началом не могли бы привести к счастью. Теперь уж я в этом убедился.
Джордан терпеливо слушал, на его лице не было ни осуждения, ни отвращения. Иногда он закрывал глаза, и я задавался вопросом, что еще он слышал кроме моего голоса – вернее, кого еще, – но я понял, что у меня больше не было сил думать о чем-либо, даже о своей собственной истории, которая остановилась на мучительном моменте, когда я добрался до той части, где застал Стерлинга и Поппи. Что еще я мог сказать? Что еще мог почувствовать?
Я опустил голову на руки, но не стал плакать, гнев и горе по-прежнему витали неуловимо далеко. Во мне были только шок и пустота, чувство ошеломления, которое может возникнуть у человека, выбравшегося из зоны боевых действий.
Я вдохнул и выдохнул сквозь пальцы. Голос Джордана доносился откуда-то издалека, хотя мы сидели достаточно близко и наши колени соприкасались.
– Ты на самом деле любишь ее? – спросил он.
– Да, – ответил я сквозь руки.
– И считаешь, что между вами все кончено?
Я ответил не сразу, не потому, что не знал ответа, а потому что слишком трудно было произносить эти слова:
– Не понимаю, как может быть иначе. Она хочет быть со Стерлингом. Она предельно ясно дала это понять. – Конечно, появись Поппи на пороге Джордана, я заключил бы ее в объятия без единого слова.
Не столько безоговорочная любовь Бога, сколько острая потребность наркомана.
– Без нее… – Джордан встретился со мной взглядом, – как ты думаешь, ты все еще хочешь отказаться от сана?
Вопрос Джордана поразил меня словно пушечный выстрел. Честно говоря, я не знал, чего мне хотелось прямо сейчас. В смысле, я никогда не хотел быть с женщиной больше, чем быть священником, но я предпочитал прожить свою жизнь с Поппи, чем оставаться пастырем. Мне не нужна была свобода, чтобы заниматься сексом, я желал быть свободным, чтобы трахать ее. Я не хотел семью, я хотел семью с ней.
И если я не мог заполучить Поппи, значит, мне не нужна эта другая жизнь. Я хотел быть с Богом и хотел, чтобы все было прежде.