Ко мне на ужин приехал Маленков, он принес хрустальную вазу. Стол я накрыла в столовой, сама за ним ухаживала, это доставило Г. М. большую радость. За чаем он сказал:
— Я против того, что И. В. умышленно втягивает вас в нашу закулисную жизнь. Старайтесь на все смотреть, как на приключенческий фильм.
Я спросила:
— Г. М., вы когда-нибудь были в театре им. Всеволода Мейерхольда?
— Видел «Ревизора» Гоголя и «Лес» Островского. Его искусство мне не по душе, хотя многие считают его талантливым и способным режиссером. Он делает все наоборот. Его театр подлежит ликвидации.
— Г. М., сегодня в мире нет режиссера, равного Мейерхольду. Я его хорошо знаю, он умный, талантливый. Все надо сделать, чтобы он продолжал творить.
— Хлопотать за него бесполезно, ничто не поможет! — жестко ответил Маленков. — Да на что он вам сдался?
— Станиславский, Немирович-Данченко, Вахтангов, Крэг, Рейнгардт, Пикассо, Сергей Лифарь его очень высоко ценили. Он мой добрый товарищ.
— Я этого не знал, почему вы раньше об этом не сказали? Статья Керженцева «Чужой театр» набрана, идет в печать с одобрения И. В., она прошла через руки Жданова. Насколько мне известно, 14 июня Мейерхольд в выступлении признает свои ошибки, мы постараемся предоставить ему работу в другом театре.
— Всеволод Эмильевич без театра все равно что птица без крыльев. Этого человека боготворит весь мир, я сама видела, как при упоминании его имени режиссеры, актеры, критики, писатели почтительно склоняли головы. За границей его знают больше, чем Станиславского и Вахтангова. У меня заболела голова, Г. М., вы не обидитесь, если я прилягу?
— Верочка, мне уйти или посидеть около вас?
Я села на кушетку. Маленков заботливо укрыл меня одеялом, затем опустился в кресло. Минут через пять раздался его размеренный, сопящий храп. Он потушил свет и, жалея меня, всю ночь просидел в кресле.
В Большой театр приехал наместник советского искусства Керженцев. Три часа он говорил «О формализме и натуралистических выкрутасах» Вс. Мейерхольда. Партийная организация его поддержала. Хорист Глеб Вердилин, заместитель секретаря партийной организации, громовым басом прочитал заранее подготовленную резолюцию. На другой день Керженцев вызвал меня для личной беседы в Комитет по делам искусств.
— Товарищ Давыдова, не знаю, что нам с вами делать. Производственница вы хорошая, норму спектаклей выполняете, ведете общественную работу, вы заслуженная артистка РСФСР, а наутро у вас, прямо скажем, поганенькое, набитое гнильем.
Резко возразила:
— Почему вы со мной так разговариваете?
— В. А., почетное звание и орден не дают вам права задирать нос! Не выйдет! Не позволим! С врагами народа якшаетесь! Пишите объяснение, что вам известно о расстрелянном шпионе Пильняке и его сожительнице, проститутке Андронниковой? В Абхазии вы встречались с троцкистом Лакобой, бывали у него в доме! Даже в том случае, если все кончится благополучно, нам все равно придется на годик-другой перевести вас в один из республиканских оперных театров.
Рассердившись, я крикнула:
— Не желаю вас больше слушать! Оставьте меня в покое!
Старый, наивный большевик думал, что он может иметь собственное мнение! Указывать ведущим артистам Большого театра, пугать их переводом на периферию!
Я не поехала на репетицию, из дома позвонила Маленкову.
— Г. М., я с вами прощаюсь. Платон Михайлович Керженцев собирается перевести меня на работу в Ташкент или в Алма-Ату.
— Сейчас же позвоню этому ослу, вызову его в ЦК.
Посрамленный временщик приехал извиняться. В какой-то степени, пусть очень скромной, были отомщены Мейерхольд, Райх, Пильняк, Лакоба, Андронникова, люди, которые мне были дороги.
— Поскольку вы, П. М., официально меня вызывали, — сказала я Керженцеву, — вам придется поехать в дирекцию театра и публично перед всеми извиниться.
— Хорошо, я на все согласен, драгоценнейшая В. А., — проговорил он покорно. — Я готов выполнить любую вашу просьбу, из-за пустякового скандала мне не хочется садиться в тюрьму и лишиться партийного билета.
Для меня наступил радостный день. Сталин вызвал строптивого прокурора. Вышинский, не решаясь его беспокоить, 10 минут стоял не шелохнувшись. И. В., не отрываясь, что-то долго писал. Я сидела на диване, прикрывшись газетой. Прокурор вежливо кашлянул. Отчеканивая каждое слово, Сталин сказал: