— Мы подготовили предложение Совнаркома и ЦК ВКП(б) о вашем аресте.
— Что ж, И. В., если у вас для этого имеются веские основания.
Сталин перебил его:
— Веских оснований хоть отбавляй. Меньшевиком, курвец, был? В оппозиции находился? Ягоду поддерживал? С секретаршами живешь? Дочь троцкиста Каминского к себе приблизил? А еще считаешься блюстителем правопорядка!
— Позвольте ответить? Зачем нам сдались пустые разговоры? — Медленно передвигая тяжелые ноги, Вышинский подкатился к письменному столу самодержца. — Разрешите сказать всего два слова?
— Говори!
— О своих необдуманных поступках, совершенных в молодости, глубоко сожалею. Вы обещали меня простить! Каминская из прокуратуры уволена. На днях мы аннулируем ее московскую прописку, она подлежит высылке, документация уже подготовлена.
— Что ты сделаешь, дурак, если она родит и обвинит тебя в отцовстве? Ты годишься ей в дедушки! — смеясь, сказал И. В.
Озадаченный Вышинский ответил, запинаясь:
— Я приказал Каминской сделать аборт.
— Сколько ей лет?
— 19.
— А тебе?
— 54.
— Жена и дочь знают о твоих проделках?
Прокурор не ответил.
— Простите меня, И. В.!
— Сколько лет живешь с домработницей?
Понурив голову, Вышинский тихо проговорил:
— Четыре.
— Сколько лет твоей любовнице?
— 21.
— Аборты она тоже делала?
— Да, немного, кажется, всего пять.
— Какие у тебя имеются претензии к артистке Вере Александровне Давыдовой?
Вышинский оживился:
— Ягода сообщил следователям, что он ее завербовал в троцкистскую организацию.
— Идиот, ты веришь в то, что говоришь? У тебя есть конкретные доказательства?
Я вышла из «засады», подошла к Вышинскому.
— Товарищ Сталин, генеральный прокурор домогается моей любви. На протяжении нескольких лет он занимается шантажом.
— Вышинский, смотри мне в глаза! Давыдова лжет? Что ты молчишь? Ты же не попугай, который от внезапного испуга лишился дара речи?
— И. В., я люблю В. А. и готов на коленях просить у нее прощения.
— Проси, кто тебе мешает!
Чванливый прокурор опустился на колени.
— В. А., слезно молю…
— Запомни, что я тебе скажу! — Сталин говорил медленно. — Если еще раз нам придется с тобой беседовать на эту тему, без разговоров отправлю на Лубянку. А теперь пошел вон!
Сталин предложил с ним встретить Новый год.
— Верочка, обещаю, что никого не будет, я устал от людей, от их болтовни.
Когда приехала, он спросил:
— Как ты думаешь, есть Бог на свете?
— Над этим вопросом глубоко не задумывалась, но мне кажется, что какая-то неведомая сила нами руководит, иначе не было бы на земле живых существ. Мы считаем, что Бог есть!..
В полночь мы долго ходили по зимнему саду. Каждый из нас думал о своем.
Когда возвращались, Сталин задумчиво произнес:
— Верочка, я уверен, что Вышинский больше к тебе не полезет с гнусными предложениями. Он свое получил по заслугам!
— И. В., родной, вы — настоящий рыцарь! Эти качества я больше всего ценю в мужчинах.
— Комплименты нам не нужны! Балерина Ольга Васильевна Лепешинская прислала письмо, что ее притесняют в театре.
— Вы должны знать, И. В., что эта девочка не из робкого десятка, о ней можно не беспокоиться.
Сталин понимающе улыбнулся.
— Езжайте домой, мне что-то нездоровится.
— В последнее время я стала вам в тягость?
— Нет, дорогая, я просто устал.
Дома корзины с цветами от Маленкова, Ежова, Поскребышева, Молотова, Буденного, Микояна и даже Вышинского. На письменном столе пачка телеграмм. Среди них — правительственная от Берия.
В 2 часа ночи поехала к Мейерхольдам. В гостях у них были С. М. Эйзенштейн и его литературный сотрудник Саша Гладков.
Невеселый Мастер выпил несколько рюмок водки. Он тупо смотрел в окно. Сердцем чувствовала, что В. Э. рад моему приходу. Я передала ему наш разговор с Маленковым.
— В. А., вы хороший товарищ, — сказал Мастер. — Я признателен вам за участие в моей судьбе. Хорошо продумайте создавшуюся ситуацию и поймите: Мейерхольд не имеет права идти на компромисс со своей совестью. Я никогда не продавал свою честь!
К нам подошла заплаканная, издерганная Зинаида Райх:
— Всеволод, родной, умоляю тебя, сдайся! Власть сильнее нас! Уверена, что Сережа Эйзенштейн и Саша Гладков, любимые твои ученики, согласятся со мной.
— Зиночка, — сказал Мастер, — я не в состоянии отказаться от своих принципов, не в состоянии похоронить свою совесть. Плаха — это еще не самое страшное, страшней отступничество.