Год 1938
Революция, как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное, она жестоко обманывает многих, она легко калечит в своем водовороте, она часто выносит на сушу невредимыми недостойных, но это ее частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издает поток. Гул этот все равно всегда о вечном.
В полночь позвонил Ежов:
— Праведный мир веселится, а вы сидите дома? Можно приехать? Гарантирую, хандра моментально улетучится!
Пришлось надеть выходное парчовое платье, которое сшила в Финляндии. Ежов приехал с телохранителем, мужчиной огромного роста, поверенным в интимных делах — Олегом Густовым. Позвонил неугомонный Вышинский. Трубку вырвал карлик-нарком, он зло проговорил:
— Старый индюк, перестань трепаться! Клянусь здоровьем твоей любимой дочери, что если еще раз дашь о себе знать, сам проломлю тебе череп и скажу, что так и было. Ты спрашиваешь, кто осмеливается так разговаривать с его величеством главным попугаем? Отвечаю: Николай Иванович Ежов! Устраивает? А теперь катись к чертовой матери и ломись в другой огород.
После столь милой беседы он истерически загоготал:
— Вот так, Верочка, мы будем расправляться со всеми внутренними и внешними врагами. Посылайте всех от-моего имени в ж… и никого не бойтесь! Держитесь за ежовские рукавицы, пока они еще греют! Налейте мне стакан коньяку, потом отправимся гулять.
Он залпом выпил целый стакан. Его друг Густов хлестал водку прямо из горлышка пол-литровой бутылки.
— Нас ждут цыгане из табора, — хвастливо проговорил Николай Иванович, — мои люди нашли их под Александровым, попоют, попляшут, деньжат из казны отсыпем, а потом как социально-опасный элемент в лагерек на десяточку! Пусть потрудятся во славу отчизны-матушки! Я пить хочу! Верка, наливай вина! Если сам найду, хуже будет! Я мальчик зловредный!
Принесла украинскую горилку, настоенную на красном перце. Ежов обрадовался, на его лице выступил нездоровый румянец, я не знала, что он болен туберкулезом.
— Закусывать чем будем? — спросил нахальный Густов.
Ежов крикнул:
— Тащите на стол все что есть!
Широкоплечий великан телохранитель и крошечный щуплый нарком здорово проголодались. Подала холодную курицу, сыр, колбасу, маринованную селедку, яичницу с ветчиной — все слопали. Пьяненький Ежов процедил сквозь зубы:
— Олежка, сматывайся! Я остаюсь на этом пароходе, поезжай за цыганами, девок спрячь в несгораемый, мужиков на Лубянку, в подвал. Все, проваливай! Я тебе позвоню.
Обрадованный Густов быстро ретировался.
— Верочка, чего пить не даешь? Говно жалеть стала? Завтра прикажу, тебе из «Метрополя» сто бутылок отборного вина доставят.
Он пил все подряд: водку, портвейн, коньяк, ликер, кагор. Винные пары сделали свое нерукотворное дело. Вдребезги пьяный, Ежов свалился на ковер. Я была спасена. Проснулась от шума, ругани, криков. Когда рассвело, протрезвевший нарком не мог понять, где он находится. Мигрень на части разламывала его буйную голову. Он проглотил четыре сильнодействующие таблетки, которые всегда имел при себе. После горячей ванны уложила его в постель. Вечером он уехал. Позвонил ночью.
— В. Л., вы спасли мне жизнь. Постараюсь отблагодарить. Если что, звоните по прямому. Номер запомните, никому не давайте, не скучайте, скоро заглянем!
Ежов слов на ветер не бросал. Директор ресторана «Метрополь» Константин Гамсахурдия привез два ящика отборного вина, которое продавалось в торгсинах за валюту.
— Не беспокойтесь, В. Л., наше винцо может долго стоять, оно не портится. Мы всегда рады услужить красивым женщинам. Заходите! Имеем отдельные кабинеты. Может, балычка доставить, икорку, семгу, осетрину, лососинку? Нас зовут Константин Илларионович, вот и познакомились! Немного скучновато, в прошлом году жена изволила преставиться, умерла горемычная, на Ваганьковском похоронена, рядом с могилой Сережи Есенина, слышали, небось, о таком поэте? Я год, как вдовец. А вы, товарищ Давыдова, давно зачаровали наше сердечко! Ходим на все оперы с вашим участием, даже на утренники.
С трудом избавилась от новоиспеченного знакомого.
5 января — премьера оперы «Броненосец Потемкин». За кулисы пришел постаревший Мейерхольд. Он привел Эйзенштейна. Тот спросил:
— Мой фильм о «Потемкине» видели?
— Гомер писал про Одиссея, что, когда его высоко подняла волна, то он увидел мир. Вы то же самое сделали с кинематографом.