— Буду искренне рад видеть вас у себя на Потылихе. Только меня трудно застать. В. А., вы должны непременно сниматься в кино!
На клочке бумаги С. М. написал свой адрес и телефон. Нас отвлек служитель, который принес корзиночку с зимними цветами. В надушенном конверте была записка от Пастернака: «Очаровательная Вера Александровна, я — среди зрителей. Целую Ваши руки, с уважением преданный Вам Борис».
Постановщик спектакля Илья Яковлевич Судаков по русскому обычаю перекрестил меня, потом поцеловал в лобик.
— Удачи вам, Верочка!
Потом он обошел всех актеров и осенил их крестом.
Спектакль мучительно-длинный, он вымотал душу, музыка скучная, образ Груни надуманный. Но Большой театр умеет подавать свой товар ярко, красочно, помпезно. На любом спектакле нашего театра публика немеет от восторга.
Жизнерадостный Сталин представил артистов своим оруженосцам — «калифам на час». По его глазам поняла, что опера ему не понравилась.
В артистическую уборную зашел скромно-застенчивый Пастернак. Переминаясь с ноги на ногу, он спросил:
— В. А., вы сегодня свободны?
Я не успела ему ответить: без стука ворвался возбужденный Поскребышев:
— С новым годом, В. АЛ Вы приглашены на ужин в Кремль, ожидается большой прием.
— А. Н., большое спасибо, но я очень устала. Груня меня вконец измотала. Позвольте вас познакомить с поэтом и моим другом Борисом Леонидовичем Пастернаком.
— Кажется, не слыхал! В детстве Пушкина читал: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…», еще помню Лермонтова: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром, Москва, спаленная пожаром, французу отдана…», учил Некрасова «Арину — мать солдатскую» и «Мороз — Красный нос». Из советских поэтов знаю Маяковского, но его стихи не люблю за вычурность. Когда-то нравились Надсон и Сергей Есенин, забубенная головушка. Простите, тороплюсь, на досуге как-нибудь поболтаем.
Через пять минут он снова прибежал:
— В. А., товарищ Сталин очень осерчали. Приказано присутствовать! И вы, товарищ Пастернак, значитесь в списке. Паспорт у вас с собой?
— Да, паспорт у меня в боковом кармане, — растерянно ответил поэт.
— Тогда все в порядке. — Поскребышев важно удалился.
— Борис Леонидович, я очень рада, мы с вами приглашены на прием в Кремль.
— Не может быть, я так взволнован, что хочется плакать. Я давно мечтаю о личном знакомстве с т. Сталиным.
— Это может произойти в том случае, если мы окажемся рядом за одним столом.
— Откуда вы знаете?
— Женщины умеют иногда предугадывать.
Несмотря на сильный мороз, мы с Пастернаком отправились в Кремль пешком. От Большого театра туда идти минут десять.
— В. А., давненько я вас не видел! Почему не звоните?
— Захлестывает повседневная жизнь. Спектакли, концерты, репетиции, общественная работа. После нашей встречи в Сокольниках вы меня сразу забыли. Я очень тронута присланными книгами, спасибо, что их надписали, и сегодня ваши цветы меня окончательно растрогали.
— Мы должны чаще видеться!
— Для чего, Борис Леонидович?
— Ваша одухотворенная красота действует на меня гипнотически.
— И только?
— Лгать не умею, пока — да.
— И за это благодарю.
— В. А., вам можно доверять?
— Попробуйте.
— В эту зимнюю стужу я хочу прочесть вам стихотворение одного поэта, мы с ним разные по мировоззрению, но он одарен, его имя непременно будет в Пантеоне русской и мировой поэзии.
Пастернак оглянулся по сторонам. Спешили редкие прохожие. Из щелей выползали ночные феи. Б. Л. чуть слышно начал читать:
Потрясенная, поцеловала Пастернака. Он, как юноша, стал пунцовым.
— Я должна выучить это стихотворение!
— А вы не боитесь? За эти крамольные строки поэт Осип Эмильевич Мандельштам обречен на вечное изгнание. Его лишили права быть человеком и служить обществу, его судьба схожа с Агасфером.
— Не бойтесь, я вас не подведу.