— Хорошо, приедете ко мне на дачу в Переделкино, — проговорил осторожный Б. Л., — и тогда сумеете выучить. Раз вы такая любознательная, я вам прочту еще одно стихотворение этого же поэта:
— Б. Л., нас никто не слышит. Что вы думаете о Сталине? Какой он, по-вашему, человек?
— Прежде всего разный. Один раз я говорил с ним по телефону, он интересовался Мандельштамом. Я просил облегчить его судьбу. Во время обыска у него нашли стихотворения, которые я вам прочитал. Сталин удивился, почему я не обращаюсь с протестом в писательский союз. На всю жизнь запомнились его слова: «Если бы я был поэтом или писателем и мой друг попал в беду, я бы сквозь стены прошел, чтобы ему помочь». Я попросил разрешения с ним повидаться. И. В. сухо спросил: «О чем будете говорить?» Ответил: «О жизни и смерти». — «Вопрос слишком отвлеченный». Он, не прощаясь, повесил трубку.
У ворот Кремля нас встретили статные великаны, настоящие русские богатыри, мои новые сопровождающие-охранники Валентин Катайгородской и Панфил Барсуков.
В нарядном ярко освещенном зале быстро согрелись. К Пастернаку подкатился тучный Маленков:
— Борис Леонидович, вы жаловались товарищу Сталину, что проживаете в общей, коммунальной квартире.
— Что вы? Что вы? Меня ошибочно поняли, — испуганно, с надрывом в голосе проговорил бледный, как полотно, Б. Л. — Во время разговора с И. В. по коридору бегали соседские шаловливые детки, они шумно игрались и мешали нам говорить.
— Ваш квартирный вопрос решен: завтра утром Московский Совет получит распоряжение предоставить вам изолированную квартиру без шаловливых детей. Будете жить в Лаврушинском переулке, напротив Третьяковской галереи.
— Тронут чрезвычайно вашей любезностью, достопочтенный товарищ Маленков. Поклонитесь, пожалуйста, товарищу И. В. Сталину.
Я стояла рядом и слышала весь разговор. 10 минут назад Пастернак был совсем другим — непокоренным. В моих глазах он сразу потускнел. Возможно, я неправа, каждый из нас в эту эпоху танцевал по-разному…
— Верочка, наконец я вас нашел! — прогудел речитативном красномордый усач Буденный. Он почти не изменился, только раздался вширь и покрылся еще одним слоем жира. — Как живете-поживаете? Где изволите пропадать? Был нынче на премьере в Большом. Вы, как всегда, восхитительны! Собираюсь отпраздновать на даче день рождения, очень вас прошу присутствовать.
— Все будет зависеть от времени.
— В. А., позвольте напроситься к вам в гости. Я пока еще некоторым образом свободен, нет подходящей кандидатуры! Честно говоря, весь изныл.
Примчался вездесущий Поскребышев:
— Всех просят за стол!
Когда Буденный отошел, он шепнул мне на ухо:
— И. В. рад, что вы пришли.
Рядом со Сталиным восседали Ольга Лепешинская и новая восточная звезда из Ташкента Тамара Ханум (Петросян). Мне говорили, что она бухарская еврейка. Ворошилов увлекся грузной Барсовой. Микоян кокетничал с исполнительницей русских народных песен Лидией Руслановой. Каганович посадил рядом с собой киноактрис Марину Ладынину и Тамару Макарову.
Феерическим было выступление Ансамбля народного танца. Сталин поднял тост за советское искусство, за руководителя ансамбля Игоря Моисеева. Затем он, улыбаясь, проговорил:
— Среди наших гостей находится поэт Пастернак.
Раздались аплодисменты. Смущенный Б. Л. поднялся на освещенную сцену.
— Я попал в затруднительное положение, трудно экспромтом выбрать что-то из кладовой памяти. Прочту стихотворения «Любить иных — тяжелый крест» и «Петухи».
Мне казалось, что Пастернака никто не знает, что он поэт только для избранной публики — для аристократии. Вожди, члены правительства, актеры, писатели, ученые восторженно приняли поэта и долго ему аплодировали. Сталин попросил его еще что-нибудь прочитать. Счастливый, умиленный Б. Л. сказал:
— Наш общий любимец, артист Московского художественного театра Василий Иванович Качалов прочтет отрывок из моей поэмы «Лейтенант Шмидт».