— Я отказываюсь от дальнейших показаний, — твердо проговорил Каменев. — Отправьте меня в камеру, я объявляю голодовку.
— Товарищ Ежов погорячился, — сказал Вышинский, — он пошутил.
Каменев твердо:
— Пока гражданин Ежов не выйдет из кабинета, я отказываюсь отвечать на вопросы.
— Вы забыли про наш уговор? — медленно проговорил Сталин. — Что ты из себя недотрогу разыгрываешь? Тоже мне целка! Забыл, как в 1933 г. Киров тебе и Зиновьеву помог восстановиться в партии? Вы его уничтожили. Тебе Горький помог, при его содействии тебя назначили директором издательства «Академия». За это вы убрали старого, заслуженного писателя. Мы ничего не забыли! Когда ты был председателем Московского Совета, ты на откуп отдал регенегату Угланову московскую партийную организацию. Ты возомнил, что после смерти Ленина станешь его преемником и повернешь завоевания народа, нашу партию в другую сторону, на путь троцкизма и развернутого капитализма?
Каменев спокойно:
— Гражданин Сталин! Я — подсудимый, нахожусь всецело в вашей власти. Во время последнего разговора в Кремле я признал свои ошибки, принял на себя целый ряд обвинений, вы дали честное слово большевика, что сохраните мне жизнь. Почему на допросе, где присутствуют члены Политбюро, руководители советского правительства, вы разрешаете гражданину Ежову так недостойно себя вести?
Сталин со злой иронией:
— Вы, Каменев-Розенфельд, собираетесь из обвиняемого переквалифицироваться в обвинителя? Из этого трюка ничего не выйдет. Мы вас спрашиваем вторично: почему вы совершили злодейское убийство и уничтожили руководителя ленинградских большевиков С. М. Кирова? Для чего отравили А. М. Горького, который никому не мешал? Он был виноват в том, что писал нужные для народа книги?
— Я уже во всем сознался. Гражданин Сталин, зачем вам понадобилось устраивать вторичную экзекуцию? У меня нет душевных сил переносить все эти ужасы.
Молотов елейно:
— Лучше поделитесь «творческими планами». Здесь можно свободно говорить. Назовите единомышленников!
Вышинский, актерствуя:
— Товарищ Сталин, можно ли после таких ответов разговаривать с этими людьми на каком бы то ни было политическом языке? Разве мы не вправе говорить с ними только одним языком Уголовного кодекса и рассматривать их как уголовных преступников, как отпетых и закоренелых убийц? Каменев признал, что организация террора была единственным средством, с помощью которого они надеялись прийти к власти, и что именно на базе этой террористической борьбы велись и в конце концов успешно завершились переговоры об объединении между троцкистами и зиновьевцами. Их объединил террор.
— Список лиц, — Каменев ненавидящими глазами посмотрел на себялюбивого прокурора, — при помощи которых мы пытались совершить политический и государственный переворот, имеется у следователей и лично у гражданина Ягоды, который вместе с гражданином Аграновым присутствовал на всех допросах.
Вышинский:
— При каких обстоятельствах вам удалось завербовать гражданина Зиновьева?
Каменев:
— Он всегда находился в оппозиции. Все годы мы стояли на одной платформе.
Вышинский:
— Вы не ответили на вопрос Вячеслава Михайловича Молотова.
Каменев:
— Мы предполагали арестовать гражданина Сталина и членов советского правительства.
Вышинский:
— Арестовать или совершить преднамеренное убийство? Это квалифицируется по-разному! В протоколах допросов имеется другая формулировка! Вы, гражданин Розенфельд-Каменев, собирались убить товарища Сталина и его соратников! Что вы морщитесь? Разве мы искажаем вашу основную мысль? Неужели мы занимаемся мистификацией?
Каменев:
— Нет, вы говорите правильно.
Вышинский:
— Почему вы хотели убить товарища Сталина?
— Гражданин Сталин! — Каменев встал. — Гражданин прокурор! Граждане члены советского правительства! Я чистосердечно сознался в совершенных преступлениях, назвал имена и фамилии соучастников, единственная к вам просьба: сохранить мне жизнь. После долгих раздумий я пришел к убеждению, что политика партии, политика ее руководства победила в том единственном смысле, в котором возможна политическая победа социализма, что эта политика признана трудящимися массами.
Вышинский:
— Это заявление замечательно и по своей беспринципности и по наглому цинизму: именно потому, что политика партии победила, они вели борьбу против ее руководителей.