— Русскую больше, чем современную.
Мы пошли рядом по сдвоенной лыжне.
— Кто вам нравится из современных поэтов?
— Сергей Есенин, Анна Ахматова, сохранилось несколько книжек Николая Гумилева, которого боготворю.
— Марину Цветаеву читали?
— К стыду своему, нет, я впервые слышу это имя.
— Бориса Пастернака знаете?
— Мне не очень понятны его стихи.
— Хотите послушать одно его стихотворение?
— С удовольствием. — Мы присели на лавочку. — Стихотворение называется «Никого не будет в доме».
— Замечательное стихотворение, я хотела бы его иметь!
— Прекрасная незнакомка, напишите свой адрес, обещаю вам прислать один из поэтических сборников поэта Пастернака. Назовите свое имя!
Покорно ответила, как будто находилась на уроке в школе:
— Вера Александровна Давыдова.
— Чем вы занимаетесь, очаровательная В. А.?
— Пою в Большом театре.
— Я имею некоторое отношение к поэзии. Позвоните, если окажется телефон под рукой.
— Женщина первая не должна о себе напоминать, это неприлично.
— Согласен, исключение составляют тенора и поэты.
— Настала ваша очередь назвать свое имя! Возможно, я слышала?
— Пастернак.
Моему удивлению не было границ.
— Так вы Борис Пастернак?
— Представьте себе, что это я и есть — Б. Л. Пастернак. Очаровательная В. А., у вас замерзли ноги, идемте в раздевалку, выпьем чаю, согреемся.
В буфете громоздились пирамиды рыбных консервов, кольца черствых баранок, мятные пряники, конфеты-подушечки, слипшийся от времени шоколад.
— Что будем делать? Я страшно голоден, — сказал Пастернак. Сильными, гибкими руками он стал растирать мои озябшие пальцы и продолжал говорить — Поблизости здесь нет ни одного приличного ресторана. Вы когда-нибудь ели фаршированную рыбу, которую умеют готовить только евреи?
— Очень давно, когда была девочкой, у мамы в Благовещенске.
— Мы пойдем с вами в один частный дом и отведаем там чудо кулинарного искусства. Ева Абрамовна Мауз-нер — знаменитый кулинар, поэт-кудесник. В старые времена она держала на Покровке закусочную, теперь «нелегально» готовит дома. У нее ежедневно столуется человек 15, в основном одни и те же. Посторонних она не принимает. Мадам Маузнер как огня боится финансовых инспекторов.
Рядом с Сокольническим парком, в конце Преображенской улицы, стоял покосившийся от ветхости домик. По бесперильной лестнице мы поднялись на второй этаж. Постучались, долго никто не открывал. Наконец послышались шаги. Надтреснутый голос спросил:
— Говорите, кто нас спрашивает?
— Ева Абрамовна, откройте, пожалуйста, это я, Борис Леонидович Пастернак.
— Вы один?
— С дамой, которая, надеюсь, вам понравится.
— Боренька, дама еврейская?
— Русская.
— В Москве мало еврейских барышень? Зачем вам, такому представительному мужчине, ходить с гойкой? У вас, кажется, есть жена? Почему вы ей изменяете?
Весь этот диалог происходил через закрытую дверь.
— Ева Абрамовна, нам уйти?
— Что значит уйти? Ко мне в дом постучался голодный человек, хочет покушать, и вместо задушевной беседы он нас пугает? Как вам это нравится? Не я же в конце концов пришла учинять допрос, не я стучусь в чужие двери!
Заскрипели ржавые засовы. Крошечная, щупленькая старушка впустила нас в квартиру, состоящую из двух перегороженных комнат и маленькой кухоньки.
— Боря, идите с дамой мыть руки!
— Они у нас чистые.
— Я что сказала! Вы же знаете, товарищ Пастернак, что я два раза не повторяю! Вот вам чистое полотенце, берите, не бойтесь, микробы имеются в других местах. Может быть, дамочке нужно в туалет? Перед обедом это полагается делать всем людям!
Чистенькая столовая, ни единой пылинки. Комод и буфет накрыты кружевными салфеточками. Диван, мягкое кресло, обеденный стол. Ева Абрамовна постелила белоснежную накрахмаленную скатерть, подала два прибора. Она повела сутулыми, покосившимися от времени плечиками, наморщив маленький лобик, сказала: