Я не понимала, что побуждало г-жу де Парабер отправлять меня на это опасное свидание едва ли не вопреки моей воле. Я пристально посмотрела на нее, и мне показалось, что она говорит искренне, без задних мыслей; у нее был открытый взгляд. Об этой странной женщине всегда судили превратно; она была не такой испорченной, как полагали; каприз был ее наставником или, точнее, повелителем. Иногда маркиза вела себя на редкость рассудительно, со здравым смыслом и чувством меры, а уже минуту спустя несла такую чушь, что ее вполне можно было бы поместить в сумасшедший дом.
Господин регент слушал ее почти без слов; он ни на чем не настаивал и ничего не требовал; за всю свою жизнь я ни разу не была в таком замешательстве. Мне очень хотелось уступить и увидеть вблизи, в непринужденной обстановке этого человека, о котором столько рассказывали, но, с другой стороны, меня удерживал стыд.
Госпожа де Парабер догадалась о моих чувствах и заявила с присущим ей временами тактом:
— Вы не желаете меня слушать? Хорошо, не будем больше об этом говорить. Только не отказывайте этому несчастному принцу в удовольствии подвезти вас до дома. Вы сейчас похожи на гризетку с Нового моста, и слуги вообразят всего лишь, что увозят одну из моих горничных.
Господин регент расхохотался, и я тоже немного посмеялась; этот смех вывел и его и меня из затруднительного положения.
Я забыла о своем наряде, а господин герцог Орлеанский деликатно сделал вид, что ничего не заметил; подумав об этом, я покраснела. Между тем маркиза указала мне на уловку, которую я и сама заметила, обещая себе пустить ее в ход, хотя пользы от нее было бы немного.
Для начала я разрешила себя проводить; таким образом я сделала первый шаг, но не взяла на себя никаких обязательств и была по-прежнему вправе не заходить дальше. Ужасная глупость! Ужасное безрассудство! Я это знаю, но сегодня никто не способен вообразить, сколь легкомысленными мы были в эпоху Регенства, когда в воздухе витал дух соблазна; даже самые благоразумные не могли перед ним устоять.
XLIX
Карета герцога Орлеанского ждала у ворот; то был простой экипаж без гербов — регент брал его для своих любовных прогулок. Принц приехал один, и такое случалось нередко: он охотно избавлялся от своего окружения. Меня тоже никто не сопровождал; г-жа де Парабер согласилась меня отпустить, как мы и договорились. В капюшоне, короткой ситцевой юбке и накидке из черной тафты, я и в самом деле скорее похожа была на горничную, чем на маркизу.
Принц подал мне руку и пропустил меня в карету первой; я была в таком смятении, что не слышала отданных им распоряжений. Мы находились возле Пале-Рояля, далеко от моего дома; мне следовало догадаться, куда меня везут, но, признаться, я совсем об этом не думала.
Господин регент не произнес ни слова. Я тоже хранила молчание, и, чтобы положить этому конец, он обронил несколько замечаний о погоде и стоявшей тогда жаре; я ничего не ответила.
— Куда прикажете вас отвезти, сударыня? — спросил он.
— Ко мне домой, — ответила я взволнованным и нерешительным тоном.
— Это ваше окончательное решение? Вы отказываете мне в небольшой любезности, о которой я вас просил?
— Боже мой, монсеньер, к чему вам это? Я для вас посторонняя, мы встречаемся в третий раз, и я не имею чести принадлежать к числу близких друзей вашего королевского высочества; я всего лишь бедная провинциалка, сущая невежда, совершенно незнакомая с придворными манерами; вам будет со мной скучно.
— Вы так считаете, сударыня?
— Конечно, монсеньер, я так считаю.
— Я вижу, что вы не подозреваете, какие заботы меня тяготят; точнее, это не заботы, а уныние.
— Вы в унынии, монсеньер?
— Да, сударыня, я пребываю в унынии, в глубоком унынии посреди кутежей, утех и мимолетных любовных связей; я пребываю в унынии, не видя вокруг ни друзей, ни надежных людей. Я подвержен жестоким приступам отчаяния и уже давно не испытывал столь сильного упадка духа, как сегодня. Не знаю, зачем я надоедаю вам своими жалобами; простите меня и позвольте мне указать ваш адрес моему лакею.
Это меня не устраивало. Я стремилась к разговору с глазу на глаз и жаждала признаний, но хотела, чтобы меня упрашивали; легкость, с которой регент от этого отказался, уязвляла мое самолюбие, доказывая, что он не придавал этому никакого значения. Я оказалась в очень затруднительном положении.