— Монсеньер, — робко начала я.
— Сударыня…
— Я поистине удручена горестями вашего королевского высочества и желала бы…
— … меня утешить, но у вас не хватает смелости. Мне известны такие слова, я слышал их столько раз! Мои любовницы и мои королевы покидают меня, когда я в мрачном настроении, даже моя дочь, которая меня этим же и попрекает!.. Так уж заведено при дворе: если ты не развлекаешь людей или ничего им не даешь, то ты уже никому не нужен и тебя оставляют где-нибудь в уголочке, чтобы ты п е р е ж и л свою тоску.
Я поддалась на эти жалобы; следует помнить, что мне было всего двадцать лет, я была еще совсем неопытной провинциалкой, и к тому же молодость всем диктует свои законы, не считая разве что уродов, а я не была из их числа. Я воскликнула, охваченная благородным порывом:
— Монсеньер, я вас не покину, я следую за вами.
— Правда?
— Правда. Я бы не простила себе, если бы бросила вас одного, когда вы в таком состоянии.
— Вы правы… Мне пришлось бы остаться в одиночестве, ибо даже Дюбуа не пожелал бы работать со мной, когда я в таком состоянии. Он называет это моими днями затмениями и утверждает, что я в это время ничего не понимаю.
Регент приподнялся и отдал слугам какие-то распоряжения через дверцу кареты; моя участь была решена.
Между тем мы следовали дальше и, по моим расчетам, уже должны были прибыть на место. Я высказала это соображение принцу.
— Мы едем не в Пале-Рояль, — ответил он.
— Куда же, монсеньер?
— В один маленький домик возле аббатства Лоншан, в котором я иногда укрываюсь и о котором почти никто не знает; я иногда прячусь там от всех. Нельзя допустить, чтобы ваш добрый поступок вам повредил и вас увидели в Пале-Рояле. Это место пользуется дурной славой, а такая особа, как вы, не должна подвергаться насмешкам и давать повод к пересудам всяким бездельникам и негодяям.
Я поблагодарила его высочество должным образом; эта предосторожность свидетельствовала о его уважении ко мне, а я этого заслуживала, несмотря на свои безрассудные выходки. Что значили в те времена подобные выходки! Если у человека не было на совести более тяжких грехов, его готовы были причислить к лику святых.
С этой минуты у нас завязался задушевный, непритязательный разговор. Принц расспрашивал о моей семье, о моих намерениях и желаниях, о г-не дю Деффане и его способностях. Я отвечала ему не как регенту Франции, а как другу. Он и держался со мной по-дружески, так что даже самые добропорядочные люди нас бы не осудили. Я невольно намекнула ему на лестное уважение, которое он выказывал мне.
— Сударыня, вы не знали ни покойного короля, ни покойного Месье, моего отца, в противном случае мое поведение вас бы так не удивляло. Никогда мужчины не относились к женщинам с более глубоким уважением и почтением, чем они. Людовик Четырнадцатый приветствовал даже садовниц в Версальском парке, причем на глазах у всего двора, таким образом побуждая всех следовать его примеру. Меня учили с самого детства, что первейшим качеством любого дворянина является именно уважение и почтение к вашему полу. Насколько помню, я никогда не обходился ни с одной знатной дамой иначе, чем сейчас, если только она сама не позволяла мне вести себя по-другому.
Это объяснение окончательно развеяло мои подозрения и опасения; я почувствовала себя совершенно непринужденно и радовалась, что приняла решение вопреки голосу благоразумия. Принц казался мне благородным героем, несправедливо оклеветанным молвой.
Время в пути пролетело быстро, и мы наконец прибыли на место. Карета остановилась у садовой ограды, и слуга позвонил в колокольчик. Карета въехала во двор; двое привратников — мужчина и женщина — подошли к дверце экипажа и чрезвычайно смиренно поклонились.
— Здесь найдется что-нибудь поесть? — любезным тоном спросил регент.
— Ужин готов, монсеньер; нас никогда нельзя застать врасплох.
Мы сошли на землю, причем я не стала снимать капюшон; карета и слуги скрылись под сводом; с нами остались только мужчина и женщина, о которых я упомянула. Господин герцог Орлеанский протянул мне руку:
— Пойдемте, сударыня, и простите меня за предстоящий прием: нас здесь не ждали.
— Мы всегда ждем монсеньера, — с легкой обидой в голосе возразила привратница.
— В таком случае мне незачем просить о снисхождении; ни в Пале-Рояле, ни у самых богатых господ трактирщиков нет такой искусной стряпухи, как ты, моя славная Нанетта.