— Да и не всем доводится отведать мою стряпню, монсеньер; вы же не привозите сюда своих красоток и бесстыдниц; вам прекрасно известно, что я их не выношу, однако сегодня вечером…
Женщина смерила мой несколько вольный наряд и приспущенные чулки таким взглядом, что продолжение слов не понадобилось.
— Никогда еще, Нанетта, ты не угощала столь благородную и почтенную даму, будь спокойна.
— Превосходно! Впрочем, я еще погляжу.
Нанетта была молочной сестрой принца; он пожаловал ей этот чудесный домик вместе с приличной рентой, а она была обязана принимать его в любое время, когда он соблаговолял туда приезжать. Нанетта говорила все, что думала, как старый камердинер из Пале-Рояля. Она согласилась на эту сделку, но выдвинула свое собственное условие. Женщина наотрез отказалась принимать тех, кого она величала красотками и бесстыдницами, и не допускала никаких кутежей, никакой гульбы, кроме спокойных ужинов на две-три персоны — не больше, и к тому же не всех пускала на порог.
Лакеев и всю шайку из Пале-Рояля, опять-таки по выражению Нанетты, выдворили из маленького домика. Неугодных отправили в людскую, построенную специально для них. Нанетта с мужем сами прислуживали за столом.
Она любила принца, причем ее любовь была очень сильной, очень искренней и совершенно бескорыстной. Нанетта ничего не скрывала от принца, и он обращался к ней, когда ему хотелось узнать истинное общественное мнение или правду о каком-нибудь действии своего правительства.
Будучи чрезвычайно порядочной женщиной, Нанетта порицала своего молочного брата за его нравы и особенно за поведение госпожи герцогини Беррийской, о чем она не могла молчать.
— Если бы у меня была такая дочь, — говорила она, — я бы держала ее взаперти и, будь эта ветреница хоть десять раз принцессой, она еще больше заслуживает подобное обращение, ведь она должна быть примером для своих подданных.
Господин регент опускал голову и молчал, понимая справедливость этих упреков.
Нанетта бранила даже Мадам, которая, по ее словам, должна была навести порядок в своей семье.
— Ах! Если бы его мать была жива, сударыня, разве она допустила бы такое и не вразумила бы сына? Филиппу еще можно простить его любовниц, ведь жена у него похожа на канапе, которому не хватает только подушек, чтобы растянуться на нем и спать; к тому же, не в обиду будет сказано покойному королю, нашему господину, эта особа, возможно, и годилась на то, чтобы быть его дочерью, но только не женой, о нет! Будь я вами, будь я Филиппом, я бы ни за что не смирилась с этим позором. Пусть Филипп ей иногда изменяет — он не виноват. Лишь бы он не знался с этими распутниками и бесстыдниками. Неужели нельзя веселиться иначе?
Госпожа де Парабер, г-жа де Сабран, ни одна из постоянных любовниц принца и госпожа герцогиня Беррийская никогда не бывали в Ретиро — так назывался этот дом. Чаще всего регент приезжал сюда с положительными мужчинами; он привозил с собой за редким исключением женщин, которых хотел почтить особым вниманием. Принц никогда не нарушал обещания, которое он дал Нанетте. В первую очередь Ретиро был закрыт для кардинала Дюбуа, вызывавшего особую ненависть славной женщины; она обвиняла кардинала в том, что он развратил принца, и захлопнула бы перед ним дверь.
Меня провели через несколько изысканных, хотя и очень просто обставленных комнат в восхитительную обеденную залу, наполненную душистыми цветами и прелестными птицами: введенные в заблуждение ярким светом, они распевали как днем.
Я сняла капюшон и накидку — мне нечем было дышать. Нанетта ждала этого мгновения, чтобы ко мне присмотреться. На ее лице отразилась грусть.
— Ах! — воскликнула женщина. — Вы еще очень молоды, милое дитя! Вам пора остановиться в начале пути, не ходите дальше.
Господин герцог Орлеанский рассмеялся, возможно несколько деланным смехом.
— Это не то, что ты думаешь, Нанетта: госпожа просто подруга, не больше.
— Еще один повод вовремя остановиться. Разве я не знаю, куда ведет подобная дружба. Посмотрите, до чего вы докатились, Филипп, если ваши истинные друзья должны встречаться с вами тайком, ставя себя в неловкое положение, чтобы не позорить себя еще больше в другом месте. Бьюсь об заклад, что эта славная дама не ездит в Пале-Рояль, не так ли?
Я промолчала, предоставляя господину регенту возможность отвечать по своему усмотрению. После двух-трех довольно двусмысленных фраз он отослал Нанетту и велел ей принести ужин.
Когда мы остались одни, герцог снова извинился передо мной за вольные речи славной женщины и за то, что она говорила со мной так же, как с ним: