Госпожа де Тансен была хитрой бестией; говорят, она тоже страшно боялась умереть. Даже самые прославленные философы боятся смерти. Вольтера так пугали чертями с их рогами и хвостами, что он причастился!
LII
Легко вообразить, какой ужас охватил этого добряка-священника, очень робкого и боязливого человека, во время чтения подобного письма. Он не понял по-настоящему, что речь идет о нем, хотя это было совершенно ясно, тем более что девушка не видела вокруг себя других мужчин, не считая ризничего и господина епископа Гренобльского — старца, которому перевалило за восемьдесят лет. Аббат почувствовал, что он трепещет с головы до ног, ибо, заглянув в свою душу, понял, что вполне готов разделить эту преступную любовь, если только такое с ним уже не произошло.
Это письмо было для него как удар молнии, он заболел и в течение двух недель не показывался в монастыре. Первым его побуждением было уйти со службы и попросить себе замену; повторные письма, причем в том же духе, укрепили его в этом решении: надо уклониться от опасности, чтобы не поддаться соблазну.
Затем священнику пришла другая мысль: совесть не позволяла ему оставлять в общине паршивую овцу, которая могла не только погибнуть сама, но и навредить всему стаду. Девушка хотела покинуть монастырь; он знал, что ее насильно заставили принять постриг, и мог доложить об этом своему церковному начальству, не нарушая тайны исповеди, — она постоянно ему об этом говорила. Поразмыслив, духовник принял решение и начал действовать.
Красавице только это и было нужно. Священник встретился с ней один раз, чтобы сообщить о своем решении, а затем отправился в Гренобль и поклялся, что не вернется в Монфлёри до тех пор, пока мадемуазель де Тансен не покинет монастырь.
Епископ был благочестивый добродушный человек, еще очень ясно мыслящий, несмотря на свой преклонный возраст; он управлял епархией более тридцати лет и знал всю свою паству. Старец выслушал жалобы аббата Флёре и сам допросил мадемуазель де Тансен. Поговорив с девушкой, он понял, что у нее другое призвание, что она была бы плохой монахиней и могла бы навлечь на Церковь позор.
Вследствие этого епископ стал ходатайствовать об изменении положения монахини и упразднении обета, произнесенного одними устами, или, точнее, его замены на весьма гибкие обеты канониссы, похожие на что угодно, кроме религиозной жизни.
За несколько месяцев дело было сделано, и сестра Августина превратилась в графиню Александрину де Тансен, канониссу невильского капитула, одного из наименее популярных в ту пору.
Можно себе представить, с какой радостью новоявленная графиня сбросила монашеское одеяние. Девушка необычайно трогательно простилась с подругами, уже превосходно умея лицемерить, и поручила им передать привет и благодарность любезному духовнику, отвратившему от нее угрозу святотатства; она не стала ничего писать священнику, который уже был ей не нужен; теперь, когда это орудие сделало свое дело, его можно было сломать и отбросить в сторону.
Госпожа де Тансен поступала так всю свою жизнь, а начала она с аббата Флёре.
Графиня провела несколько недель в кругу семьи, а затем отправилась в свой капитул в сопровождении брата, аббата де Тансена. Тогда же между ними установилась тесная связь, о которой так много сплетничали и строили столь глупые предположения. Мне не хочется чернить графиню Александрину; я признаю, что она вела себя дурно и совершила много тяжких грехов, но не могу приписывать ей подобные проступки. Она любила своего брата, что было вполне естественно; возможно, это единственное похвальное чувство за всю ее жизнь, так не будем порочить его грязными домыслами. Госпожа де Тансен вовсе не была матерью д’Аламбера, и я часто его стыдила, когда он раздувался от спеси, убеждая в этом других. Слово «философ» — синоним тщеславного человека.
У г-жи де Тансен было много любовников, и я не собираюсь это скрывать, но подтверждаю, что ее дети умерли еще в младенчестве и, стало быть, она не могла от них отказываться. Вскоре вы будете знать историю графини не хуже меня и сможете осуждать или защищать ее по своему усмотрению, но, по крайней мере, справедливо.
Графиня Александрина была слишком хитрой и держалась в своем капитуле таким образом, что снискала всеобщее расположение и любовь. Вначале, как и в Монфлёри, она всех забавляла и в то же время вела себя безупречно, не давая повода для упреков. Среди канонисс не было ни одной, которая не питала бы к ней приязнь и не пела бы ей дифирамбы.