А теперь вернемся к моей поездке в Отраду и тому, что за этим последовало. Когда г-н Уолпол будет читать это, он наверняка скажет, что у меня прыгающая манера письма; не знаю, где он отыскал такое гадкое выражение.
LVII
Итак, мы беседовали в карете, которую довольно сильно трясло на скверной дороге; наш разговор прерывался возгласами внезапно просыпавшегося аббата. Это очень устраивало меня, так как я предпочитала молчать, но вызывало сильную досаду у моих попутчиков, которые искусно плели интригу и надеялись меня разговорить, сбив с толку своими речами.
Госпожа де Тансен не переставая говорила о господине регенте, о том, как отрадно состоять с ним даже в скоротечных дружеских отношениях, о том, что его плохо знают и превратно о нем судят, что следовало бы взглянуть на него глазами женщин, способных правильно оценить характер Филиппа Орлеанского и направить его ко благу, вместо того чтобы дать ему погрязнуть в распутстве, которое ему приписывают.
Я ответила, что графиня совершенно права, и я с ней полностью согласна.
— Вы знакомы с господином регентом, сударыня? Вы ведь часто встречали его у госпожи де Парабер; по-моему, вы мне это говорили.
— В самом деле, сударыня, я имела честь несколько раз его видеть… О Боже! Какая скверная дорога!
— Боже мой! У меня на лбу шишка! — вскричал аббат, поворачиваясь к нам.
Так продолжалось всю дорогу. Я веселилась от души. Наконец, мы приехали.
Это было очаровательно! Я пришла в восторг от того, что видела: от окружавшей нас роскоши и великолепия, от этих садов Армиды. Подобным зрелищем можно было любоваться целый день.
— Монсеньеру было бы хорошо здесь поселиться, — заявил аббат, глядя на бесконечных амуров и венер, которых он принимал за мадонн и ангелов.
Графиня Александрина смеялась над нами до слез, а я тем более. Мы забавлялись, объясняя чудаку, что представлял собой этот дом и с какой целью он был построен, и наш спутник изумленно восклицал:
— Возможно ли это, о Господи! Неужели на свете есть такие порочные люди?!
Самое интересное, что, несмотря на свой почтенный сан, аббат, столько лет вращавшийся в не очень почтенном обществе, оставался чистосердечным человеком; он искренне верил, что все люди столь же добродетельны и непорочны, как он сам; впрочем, этот праведник спал чуть ли не полдня и всю ночь. Госпожа де Тансен говорила:
— Бедняга так глуп, что я готова поручиться даже за его сны!
Ближе к вечеру мы спустились к шатру и заказали легкую трапезу. Трактирщик, заплатив привратнику, арендовал красивую беседку и обслуживал там клиентов, представлявшихся ему надежными. Наш облик, экипаж, фиолетовые чулки и белые брыжи архиепископа показались ему достойными доверия. Хозяин быстро приготовил превосходное угощение, даже вина были сносными — словом, там можно было неплохо поужинать, даже лучше, чем в некоторых парижских заведениях.
Мы уже собирались уезжать, как вдруг увидели приближающихся к нам двух молодых кавалеров, на одном из которых был мундир французских гвардейцев. Они весело смеялись и, похоже, старались превзойти друг друга в учтивости.
— После вас, шевалье.
— После вас, маркиз.
— Разумеется, я не пойду первым.
— Я тоже.
— И все же надо решиться.
— Нуда, я понимаю, это крайне необходимо.
— Какие веселые господа, — заметил архиепископ, — можно подумать, что они в обиде на нас.
— Возможно, — надменно промолвила г-жа де Тансен.
— Очевидно, они не решаются подойти; надо уладить с ними отношения, — продолжал его преосвященство. —
Аббат, ступайте к этим господам и спросите от моего имени, с кем вы имеете честь говорить и чем мы можем им помочь.
Аббат ушел. Я не в силах описать его походку: он напоминал павлина, насаженного на кол.
Ряса и воротник священника смотрелись на нем как на чучеле, и он выглядел так странно, что, увидев его, молодые люди разразились гомерическим хохотом, долетевшим до нашей беседки.
— Сударь, — произнес аббат, приблизившись к незнакомцам и трижды поклонившись им, — не могли бы вы мне сообщить, кто этот господин, а вы, сударь, будьте так любезны, познакомьте меня с тем господином. Я пришел по поручению его преосвященства монсеньера архиепископа Амбрёнского.
Аббат был настолько глуп, что они приняли его за остроумного человека (достичь подобной глупости было невозможно, по крайней мере нарочно).