Молодые люди отвечали ему, сложив руки, словно капуцины, и употребляя его же обороты речи.
— Тот господин, — начал один, — это шевалье ле Бельвю.
— А этот господин, — продолжал другой, — маркиз де Мёз.
— Чем могу служить его преосвященству? — осведомился первый.
— Его преосвященство просил узнать, с кем я имею честь говорить, а также, что он может сделать, чтобы доставить вам удовольствие.
— Его преосвященство может рассчитывать с нашей стороны на благодарность столь же значительную, сколь значительна роль, какую играет желудок в жизни человека: мы умираем с голода.
— Вот трактир.
— Безусловно, но в этом трактире уже не осталось ни кусочка хлеба, ни капли бульона, ни крылышка жаворонка.
— Не понимаю…
— Как! Разве вы не видите на столе его преосвященства этого превосходного каплуна, еще наполовину целого, этой задней бараньей ножки, этого блюда жареных мозгов и еще каких-то яств, при виде которых у нас уже слюнки текут?
— Значит, вы хотите есть?
— Еще бы! Нам больше ничего не нужно.
Аббат снова поклонился им и вернулся к нам. Я все слышала и уже попросила архиепископа позвать офицеров. Аббат шел очень медленно; я была молодой, ветреной, нетерпеливой и бросилась к двери.
— Господа! — воскликнула я. — Его высокопреосвященство архиепископ Амбрёнский и его сестра графиня Александрина де Тансен приглашают вас присоединиться к этой трапезе и угостят вас с большим удовольствием.
— А прекрасная посланница? — спросил маркиз де Мёз, оживившийся при первых же моих словах.
— Это госпожа маркиза дю Деффан, — вставил аббат, впервые в своей жизни сказавший что-то кстати.
Нас необычайно любезно поблагодарили; эти господа приняли приглашение и без всяких церемоний сели за стол.
В первые четверть часа офицеры непрерывно ели.
Затем они стали отрывать свои взгляды от еды; маркиз де Мёз посмотрел на меня, и я тоже на него посмотрела; этот маркиз де Мёз был очень красивый молодой человек; мы отнюдь не покраснели — в эпоху Регентства люди никогда не краснели.
Шевалье де Бельвю инстинктивно повернулся к г-же де Тансен; и он, и она были умными, хитрыми и, более того, даже злыми людьми.
Ответив на первые довольно пустые вопросы архиепископа, г-н де Мёз обратился ко мне со столь же незначительными словами, однако теперь все звучало иначе, и мои ответы тоже. Мы говорили о доме, о саде, о посещавших это место людях и о вероятных покупателях.
— Это будет танцовщица.
— Это будет финансист.
— Это будет вельможа.
— А что бы вы сказали, господа, если бы дом купил архиепископ?
— Ах! Я бы сказал, ваше высокопреосвященство, что лишь один архиепископ во Франции настолько умен, чтобы не выглядеть посмешищем в бывшем храме Венеры.
— Позвольте, сударь, мы изгоняем бесов.
— Некоторых бесов ничто не берет, ваше высокопреосвященство.
— Вы полагаете?
— Да, это бесы женского пола. Сам Люцифер не смог бы с ними справиться.
Продолжая говорить и есть, маркиз не сводил с меня глаз; я это видела, но притворялась, будто ничего не замечаю, а он не дал себя провести. Темнело; стояла такая дивная пора, когда даже отверженные чувствуют себя счастливыми; мы так приятно беседовали среди цветов, наслаждаясь их ароматом и сидя на берегу водоема, что никому не хотелось уходить.
Госпожа де Тансен была любительницей понежиться в карете; она вспомнила, что пора в путь, и первая заговорила о возвращении.
— Ах! Нам здесь так хорошо! — воскликнул ее брат.
— А если мы опрокинемся?!
— Мы не опрокинемся, но если такое и случилось бы, мы отделаемся тем, что нас подберут.
— Братец, вы все шутите.
— Милая сестра, вы слишком боязливы. Вы направляетесь в Париж, господа?
— Да, ваше высокопреосвященство.
— Мы поедем вместе.
— Мы будем чрезвычайно рады, если вам угодно предоставить нам такую возможность, ваше высокопреосвященство, а также, если это угодно дамам.
Мы согласились, причем весьма охотно; графиня боялась предстоящей нам дороги, а я кокетничала. Аббата послали поторопить слуг с отъездом, а мы продолжали беседу.
Она становилась все более задушевной, по мере того как вокруг сгущалась тьма. Нашими чувствами овладела пленительная истома; мы ощущали на себе обычные последствия превосходной трапезы в непринужденной приятной обстановке, и это сказывалось на всем.
Наконец, нам доложили, что все готово, и мы встали; маркиз подал мне руку с поразительным изяществом и учтивостью.