И вот мы торжественно прошествовали через салон на виду у всех, подобно деревенским новобрачным; у маркиза были неподражаемо приятные манеры; со стороны он казался воплощенной учтивостью; этот человек так сильно сжимал мою руку, что мне было больно; никогда еще я не подвергалась такой пытке.
Герцогиня сжалилась и подозвала меня; мучителю пришлось разжать свои тиски. Она стала говорить мне любезности и не отпускала от себя, ловко окружая нас друзьями, так что маркиз не смог больше ко мне приблизиться.
LXII
В течение нескольких дней наши словесные перепалки продолжались; ни он, ни я не желали уступать. Господин де Мёз действовал решительно и упорно, и мне приходилось проявлять стойкость; я крепилась, чувствуя поддержку общественного мнения и друзей, и понимала, что от этого зависит мое будущее.
Господин дю Деффан часто ко мне приезжал, и его любовь все возрастала, отчего он становился назойливым. Я была вынуждена прибегать к суровым мерам, зная, что не хочу и не могу поддаваться на его уговоры раньше назначенного срока.
Борьба становилась все более ожесточенной; я отражала атаки с двух сторон, воюя одновременно с мужем и г-ном де Мёзом; более трудного периода в моей жизни еще не было.
Мы с г-ном дю Деффаном ездили в гости, а также обедали и ужинали в городе; я ухитрялась не встречаться с маркизом, и наши друзья больше не приглашали нас вместе; это приводило г-на де Мёза в бешенство, и он писал мне гневные письма, грозя перевернуть мир, если я не покорюсь его воле.
Увы! Увы! Стоит ли об этом говорить? Я не смогла устоять. Я радовалась этому упорству и боролась с собственной радостью, запрещая себе ее показывать. Если бы у меня была хоть какая-нибудь поддержка, то я, несомненно, превозмогла бы эту страсть, но, Бог свидетель, меня не только не поддерживали, а толкали в пропасть.
Господин дю Деффан был самым бестактным человеком на свете. Мне становилось не по себе от его блаженного вида и неуместных нежностей. Он приезжал на рассвете, но его ко мне не пускали; он садился у моей двери и то и дело вскакивал, справляясь у горничных, в котором часу я должна позвонить.
— Господин маркиз, — говорили они, — вам придется ждать еще примерно полтора часа.
Горничные посмеивались над ним и сообщали мне о его приходе, как только я просыпалась. Я не спешила вставать, оттягивая минуту нашей встречи, но муж прибегал ко мне, едва узнав, что я начала одеваться. Он целовал мне руку, всячески дурачился и, когда, потеряв терпение, я начинала его бранить, становился серьезным, садился напротив меня и принимался вести разговоры на самые скучные и тягостные темы; он задавал мне вопросы, спрашивал мое мнение и хотел, чтобы я непременно высказывала свои суждения, в то время как я его не слушала. Нас часто оставляли одних; друзья, которым я не рассказывала о своих замыслах, боялись нас потревожить.
Я не могу описать, чего мне это стоило и как я страдала от этих бесконечных разговоров с глазу на глаз. Однако я безропотно покорилась судьбе. Чтобы не давать повода к сплетням, я приносила себя в жертву, обрекала, словно мученица, на стыд и людские кривотолки. Это было прекрасно, но для подобной доблести требовался другой характер.
Каждый прожитый день тяжелым грузом ложился мне на сердце. Я просыпалась с опустошенной душой, оглядывалась вокруг, и призрак мужа мерещился мне еще до того, как я видела наяву его самого. Кроме того, маркиза звала меня к себе, а я сопротивлялась и страдала. Ах! Что это была за пытка!
«Господи! — думала я. — И моя жизнь всегда будет такой! Всегда! Ну и ну! Мне придется стать блестящим умом или святошей, иначе я не выдержу, надо чем-то заняться».
Блестящим умом?! Я чувствовала, что во мне нет больше и следа ума, я стала дурой.
Святошей?! Я не могла ею стать: во мне не было ни веры, ни любви, необходимых для благочестия.
Как же быть?
Я выжидала, убеждая себя в том, что сумею привыкнуть. Увы! Привыкнуть оказалось невозможно. Я ничего не говорила, но с каким видом! Во время беседы я уже не знала, что сказать, что ответить, и муж говорил один.
Мадемуазель Аиссе спрашивала меня:
— Что с вами?
— Ничего.
Она меня не понимала. Эта славная и добродетельная девушка не понимала ничего, кроме долга.
— Вы казались такой счастливой в последние полтора месяца! Разве вы больше не счастливы?
— Ничего не изменилось.
Аиссе принимала мое притворство всерьез, но я была уже не в силах лицемерить.