Она этого не замечала.
Госпожа де Парабер тоже допытывалась, что со мной, и мои друзья встревожились.
— Скажите, моя королева, что это за вид у вас? Что случилось, в конце концов?
— Мне скучно.
— Дело в вашем муже?
— Боюсь, что да.
— Что ж, бросьте его и пошлите за маркизом; он сгорает от нетерпения и твердит мне об этом каждый день. Если вы по-прежнему будете его отвергать, он выкинет какую-нибудь глупость.
— Боже мой! Боже мой! Что скажут люди?
— Люди! Вы обращаете внимание на людей? Люди постоянно что-то говорят; дают ли им повод или нет, они не могут не злословить — не по одному случаю, то по другому. Придавайте этому значение не больше, чем я. Разве я думаю о таких пустяках?
И тут ко мне пришла г-жа де Сталь.
— Ах, сударыня, вас зовут в Со, вас там ждут. Госпожа герцогиня Менская не может без вас жить.
— Принесите герцогине мои извинения, любезная сударыня; мне не удастся встретиться с ее высочеством: ко мне приехал муж.
— Разве вы не можете оставить его на несколько недель?
— Нет, сударыня, ни на час в ближайшие полгода.
— Помилуйте! В таком случае возьмите его с собой.
— Это тоже невозможно. Нам нельзя жить под одной крышей, и потом… вы не понимаете, о чем просите!
— Он зануден?
— Увы!
— В таком случае не привозите его. Госпожа герцогиня не смогла бы этого вытерпеть, ее от зануд бросает в жар.
— Кому вы это говорите! Стало быть, вы никогда не берете к ней господина де Сталя?
Я произнесла это с невинным видом, и она расхохоталась:
— Злюка! К счастью, я не из тех, кто утверждает, что муж и жена — одна сатана.
— Напротив, зачастую целых три, а то и четыре, что мы видим сплошь и рядом.
Мы обе посмеялись над этой истиной, и смех подействовал на меня благотворно: я так редко смеялась.
Судите сами, какие мысли вызывали у меня подобные речи; я чувствовала себя несчастной, несчастной вдвойне, потому что меня жалели. Дело дошло до того, что я стала мрачной и постоянно пребывала в унынии; я настолько изменилась, что даже мой муж был вынужден это заметить. Он вздыхал, возводил глаза к небу, пытался говорить и не мог ничего сказать; и вот, как-то вечером мы сидели и переглядывались, скучая и наводя друг на друга тоску.
— Сударыня! — воскликнул маркиз, семижды взвесив свои слова, как требует мудрое правило.
— Да, сударь?
— Сударыня! О сударыня!
— Что же дальше?..
— Так вот, сударыня, я вижу, что раздражаю вас.
— Вы вовсе меня не раздражаете.
— В самом деле, сударыня?
— Нет, вы меня не раздражаете, сударь.
Я ответила это тоном женщины, страстно желающей кого-нибудь укусить и стискивающей зубы, чтобы не поддаться искушению.
— Ах, сударыня, я вижу, что вы больше меня не любите.
— Больше, сударь? Это слишком претенциозное заявление с вашей стороны.
— Значит, вы никогда меня не любили?
— Всегда любила, как сейчас.
— Увы! Это было очень мало.
Я промолчала, не желая лишать мужа даже такой малости.
— Что я должен сделать, сударыня?
— Все, что вам будет угодно, сударь.
— Вы мне ничего не посоветуете?
— Это не мое дело, сударь; вы старше меня и знаете, как себя вести. Вас никогда не обвиняли в легкомыслии.
— Надо ли мне уйти?
— Я вас не гоню.
— Надо ли остаться?
— Я вас и не держу.
— Вы меня очень огорчаете, сударыня.
— Это не нарочно, сударь. Я вас не мучаю и не принуждаю; вы не слышали от меня ни одного слова, которое могло бы вызвать у вас недовольство.
— Вы не утруждаете себя даже этим.
Он был прав.
В тот день маркиз больше ничего не сказал; мы пребывали в раздумьях до ужина, сидя каждый в своем углу; я делала банты, но больше половины из них оказались неудачными. Затем приехали несколько гостей, и мы больше не оставались одни.
Эти сцены или, точнее, эти разговоры часто повторялись. Я не могла больше такое выдержать и готова была умереть. Скука завладела моим умом, я не могла больше острить, я тупела и в конце концов с этим смирилась.
Я катилась вниз по наклонной плоскости, а муж спокойно на это смотрел; я говорила г-же де Парабер, попрекавшей меня за мою апатию:
— Что поделаешь, моя королева! Я стану дурочкой, и все будет кончено.
— Сударыня, это противоречит здравому смыслу; женщина с вашим умом не вправе им распоряжаться по своему усмотрению, а обязана делиться с другими.
Она вознамерилась вывести меня из этого состояния без моего ведома и в один прекрасный день отправилась к г-ну дю Деффану, крайне удивившемуся ее появлению. Маркиз стал рассыпаться перед гостьей в поклонах и приветствиях и придвигать к ней кресла — все кресла гостиной сразу; еще бы, такая красивая дама!