Давизар был безумно преданным человеком. Он так любил господина герцога Менского, что готов был умереть за него и все время волновался в ожидании того, когда герцога назначат первым министром. Стоило появиться какому-нибудь гонцу или принести какое-либо письмо, Давизар тотчас же восклицал:
— Он, наконец, получил эту должность, не так ли?
Пока герцог был жив, эта надежда не умирала в сердце его приверженца. Давизар не успокоился даже после кончины г-на дю Мена; он посвятил покойному эпитафию, в которой называл его сыном Юпитера, первым министром Олимпа.
Как и следовало ожидать, Давизара во время заговора посадили в Бастилию (я не думаю, что он был в нем особенно замешан).
Он привез в Со свою подругу, супругу председателя Дрёйе, от которой госпожа герцогиня была без ума, и не без оснований, хотя этой даме было больше семидесяти лет; она была восхитительно умна и писала прелестные эпиграммы и песни.
Однажды вечером мы ужинали на оружейном дворе, где по приказу г-жи дю Мен построили павильон на берегу реки.
Госпожа Дрёйе, очень немощная особа, казалось, еле дышала. Принцесса попросила ее спеть, как только принесли суп.
Председатель Эно, находившийся ближе всех к герцогине, тихо ей сказал:
— Однако, сударыня, нам предстоит сидеть за столом по меньшей мере пять-шесть часов; если вы начнете прямо сейчас, бедняжка ни за что не дотянет до конца.
— Вы правы, председатель, — согласилась г-жа дю Мен, — но разве вы не понимаете, что нельзя терять ни минуты, ведь эта женщина может умереть, когда подадут жаркое?
Мы переглянулись, потрясенные жестокой шуткой, хотя она нас не удивила: мы хорошо знали бессердечие госпожи герцогини Менской.
С нами всегда был также аббат де Вобрён, брат герцогини д’Эстре, постоянно находившийся возле г-жи дю Мен. Я написала его портрет, следуя тогдашней моде; он нашелся, и сейчас я дам его переписать — это подлинник.
«Рост аббата де Вобрёна составляет три локтя с правой стороны и два с половиной с левой, из-за чего у него очень неровная походка. Он ходит с гордо поднятой головой и смело показывает свое лицо, которое сразу же повергает вас в изумление, но все же не поражает настолько, как этого следовало бы ожидать, глядя на его причудливые черты. Глаза аббата — полная противоположность его уму; в них больше глубины, нежели внешнего блеска; смех этого человека, как правило, свидетельствует об его удовлетворении плодами своей фантазии. Он не тратит время на изучение или поиск серьезных тем, которые делают нам честь лишь в узком кругу умных и достойных людей. Аббат основательно вникает в любые пустяки. Он раньше всех узнает последние новости; именно от него мы всегда получаем первые поздравления по случаю приятных событий. Никто не умеет столь любезно говорить безвкусные комплименты, никто не знает лучше, чем он, сколь важно ладить с влиятельными людьми и именитыми аристократами. Господин де Вобрён всегда готов услужить своим друзьям и никогда не нарушает ни одного из своих обещаний. Он провожает друзей в последний путь с тем же удовольствием, с каким радуется их успехам. Аббат не проявляет в дружбе утомительной деликатности; он довольствуется внешними приличиями, предпочитая публичные знаки одобрения истинному уважению. Госпожа герцогиня Менская дала точное определение этому человеку, назвав его несравненным пустозвоном».
Эта оценка была тем более справедливой, что она сама почти в такой же степени заслуживала подобного определения.
Примерно таким образом протекала жизнь в этом узком кругу. Я не думаю, что следует еще о ней распространяться, ибо в дальнейшем там ничего больше не происходило. Почти всегда здесь бывали одни и те же лица, устраивались одни и те же равлечения. Я проводила в этом доме большую часть своего времени вплоть до кончины г-жи дю Мен.
И все же я упомяну еще об одном обстоятельстве.
Обычно мне отводили покои в Малом дворце, так как я постоянно разъезжала: то отправлялась в Париж, то навещала разных друзей в их поместьях: г-на и г-жу дю Шатель — в Монморанси, г-жу де Гиш — в Шане, а также во многих других местах.
Как-то раз нам пришлось задержаться в Со надолго; я была простужена и мне предложили поселиться в Большом дворце; я решила, что это очень приятно: не надо выходить из дома в любую погоду, отправляясь на обед, на ужин или в гостиную. Я согласилась.
Мадемуазель Делоне (сверившись со своими записями, я вижу, что в ту пору она еще не была замужем) стала меня всячески убеждать, что не следует этого делать: