Раздевая свою хозяйку, Огюстина произнесла, пытливо глядя на нее:
— Право, сударыня, со мной приключилась очень странная история.
— Какая?
— Мне принесли корзину великолепных конфет для мадемуазель Огюстины, штопальщицы, от Луи Жиро, торговца анисовыми конфетами, из Вердена.
— О! И вы ее взяли?
— Да, сударыня; почему бы и нет?
— Потому что… Вы знаете этого Луи Жиро?
— Нет, сударыня, вовсе не знаю.
— Но в таком случае…
— В таком случае?
— Зачем вы приняли его подарок? Он предназначен не вам.
— По правде говоря, сударыня, то, что легко брать…
— … надо легко отдавать, мадемуазель.
— И все же я его не верну.
— В самом деле?
— В самом деле.
— Но вы хотя бы дадите мне немного попробовать?
— О! Сколько госпоже будет угодно.
— Я имею на это некоторое право, не стану от вас скрывать.
— Вы, сударыня?
— Да, я. Это ведь я — мадемуазель Огюстина, штопальщица.
И маркиза рассказала горничной о своем приключении, безудержно хохоча и в то же время расхваливая Луи Жиро, который показался ей очень красивым и весьма умным молодым человеком с прекрасными манерами.
Огюстина выслушала свою госпожу, посмеялась вместе с ней, без труда снискала ее расположение и принесла ей конфеты; в тот день они больше ни о чем не говорили.
Интрига завязалась и стала разворачиваться наилучшим образом. Субретка без конца твердила о бедном Луи Жиро, умиравшем от любви; он узнал о том, какое положение занимала г-жа д’Альбон, и, тем не менее, не питая ни малейшей надежды, упорно продолжал ее обожать.
— Сударыня, он так сойдет с ума, — как-то утром заявила горничная.
— Это очень печально.
— Сударыня, он в отчаянии, — заявила она в другой день.
— Чего вы от меня хотите?
— Сударыня, он там, на улице, и стоит под окном больше трех часов.
— Пусть там и остается.
Каждый день случалось что-то новое; каждый день речь шла о кондитере и его любви. Госпожа д’Альбон не придавала приключению никакого значения и относилась к нему весьма легкомысленно, но все же думала о нем, и, когда у нее была уверенность, что ее никто не видит, она смотрела на красивого юношу в окно, сквозь занавески, и всякий раз находила его еще более благородным и еще более очаровательным; она шептала, тихо вздыхая:
— Какая жалость!
Внезапно он исчез. Огюстина, которой было строго-настрого запрещено впредь докучать хозяйке этой историей, хранила молчание. Госпожа д’Альбон воздерживалась от того, чтобы вызвать горничную на откровенность, но в конце концов потеряла терпение и, начав издалека, в шутку осведомилась о несчастном влюбленном.
— Не смейтесь, сударыня, это не смешно, — сказала Огюстина.
— Почему же?
— Может быть, бедного малого уже нет на свете…
— Он заболел?
— Сударыня, боюсь, что он не просто заболел: возможно, он уже умер.
— Умер? Отчего?
— Умер из-за вас, сударыня, утонул — утопился в реке.
— Быть этого не может! — вскричала г-жа д’Альбон, побледнев.
— Да нет, может быть, сударыня, ведь это правда.
И хитрая бестия сделала вид, что она утирает слезы.
— Расскажи-ка, расскажи-ка, Огюстина, в чем дело?
— Дело в том, сударыня, что вы запретили мне говорить о нем, и я ему это сказала, для того чтобы он оставил меня в покое, а он ушел и бросился в воду.
— Боже мой!
— Да, это значило для вас так мало, а он был так счастлив, зная, что его имя благодаря мне доходит до вашего слуха! Вы лишили беднягу единственной радости, и он совсем отчаялся.
— Он мертв?
— Почти что не жилец. Его вытащили из воды позавчера, но он все еще без сознания.
— Огюстина, надо немедленно туда сходить. Где он?
— В больнице, сударыня, он останется там до тех пор, пока не позволят отвезти его домой. Этого красавчика, такого ухоженного, такого элегантного, положили на кровать, предназначенную для бедняков!.. И все из-за вас, сударыня. Не хотела бы я, чтобы такое было на моей совести.
Госпожа д’Альбон ничего не сказала в ответ. Она весь день просидела у окна, с нетерпением ожидая известий. Огюстина пошла узнать о здоровье молодого человека и, вернувшись, сообщила, что он по-прежнему в том же состоянии.
— Это безнадежно?
— Не совсем, сударыня, но, чтобы его спасти, должно произойти чудо.
— Это чудо совершит Бог.
— Или вы, сударыня.
— Я? Каким образом?
— Одно ваше слово, только одно слово, и он будет жить.