— Как! Вы хотите, чтобы я навестила этого человека? Вы сошли с ума, милочка!
— Не надо его навещать; напишите или позвольте мне передать ему от вашего имени, что вы хотите, чтобы он жил.
— Вы ставите меня в очень неловкое положение.
— Сударыня, это обычное милосердие.
— Тем не менее, мадемуазель, для меня это крайне неприятно.
— Увы, сударыня, я тут ни при чем: не я ходила на Сен-Медарское кладбище под видом штопальщицы.
III
Огюстина добилась от хозяйки согласия, и неделю спустя, когда г-жа д’Альбон вышла на балкон, она увидела на улице выздоравливающего юношу; он был бледен и едва держался на ногах. Шевалье поклонился маркизе до земли; она приветствовала его более благосклонной улыбкой, чем прежде, но довольно быстро удалилась.
В последующие дни он снова был там, и каждый день г-жа д’Альбон стояла у окна чуть дольше, чем накануне.
— Сударыня, — сказала Огюстина, — вот еще одна просьба: он хотел бы с вами поговорить.
— Это невозможно.
— Сударыня, он опять наложит на себя руки.
— Мне очень жаль, но придется оставить все как есть.
— Знаете ли вы, что об этом очень трудно договориться и что я не желала бы оказаться на вашем месте?
— И я тоже.
Эти бесхитростные слова вырвались у маркизы непроизвольно, но они прекрасно передавали то, что она тогда испытывала.
Какая-то неодолимая сила влекла ее к этому молодому человеку; она ловила себя на том, что смотрит на него целыми часами, оставаясь, как она полагала, незамеченной, а также строит воздушные замки и предается мечтам, уносившим ее в неведомые дали. У юноши был столь изысканный вид и столь приятные манеры! Он казался по меньшей мере переодетым принцем; ни один кондитер никогда не мог бы держаться с таким благородством.
Однако новое требование, выдвинутое влюбленным, было неприемлемо: встретиться с маркизой в ее доме и говорить с ней! За кого бы ее приняли? Что подумала бы о ней горничная и чем бы все это закончилось? Госпожа д’Альбон провела ночь в раздумьях; она заглянула в свое сердце и обнаружила там чувство, безраздельно завладевшее ею; это чувство увлекало женщину за собой, оно грозило погубить и обесчестить ее. Однако маркиза еще могла распоряжаться собой — она поняла, что надо бежать и что только бегство способно ее спасти.
Наутро, сразу же после пробуждения, г-жа д’Альбон распорядилась собираться в дорогу, и мадемуазель Огюстина растерялась, узнав, что они в тот же день уезжают в Лион. Горничная попыталась возражать, но ее заставили замолчать, и два часа спустя все домочадцы сели в карету; девушка едва успела предупредить шевалье запиской.
Уезжая, г-жа д’Альбон выглядела печальной и почти не говорила со слугами; она прибыла в Лион, когда ее там совсем не ждали. Маркиза сослалась на чувство тревоги, недомогание и желание повидаться с дочерью. Это вызвало толки, но вскоре о ней забыли.
Три месяца спустя г-н д’Альбон покинул Лион; он отправился в деловую поездку, которая должна была продлиться очень долго. Госпожа д’Альбон, пребывавшая в унынии после своего возвращения, избегала людей и сидела, затворившись дома; всякий раз, когда Огюстина упоминала имя Луи Жиро, хозяйка приказывала ей замолчать.
— Господи, сударыня, возможно, он уже умер, — как-то раз заявила девушка.
— Или утешился, — возразила маркиза.
В ту пору господин губернатор провинции находился в Лионе; он устраивал там празднества и тщетно просил г-жу д’Альбон принять в них участие. Она упорно отказывалась от этого. Между тем речь шла о дне увеселений в красивом замке, поблизости от города; торжество должно было завершиться ночным балом и восхитительным ужином. К маркизе было отправлено множество гонцов, но она упрямо стояла на своем; наконец, накануне праздника, один из слуг доложил ей о приезде господина герцога де Пикиньи, посланного господином губернатором; он настоятельно просил соблаговолить его принять.
Отказаться было бы невежливо; г-жа д’Альбон приказала впустить герцога, проклиная светские условности, отрывавшие ее от грез.
Герцог вошел; маркиза подняла глаза и побледнела как полотно. Перед ней стоял вылитый Луи Жиро.
Гость заговорил. То был голос Луи Жиро.
Гость посмотрел на нее. То был взгляд Луи Жиро.
Маркиза приложила руку к сердцу, готовому вырваться из груди, и, будучи не в силах вымолвить хотя бы слово, указала посетителю на стул.
Молодой человек сел и произнес несколько отрывистых фраз: он был взволнован так же, как она.