— Нет ничего проще, мадемуазель; я уверен: вам стоит только захотеть; с вашим умом можно очень быстро все понять и усвоить.
— Послушайте, — заметил мой дядя, — раз уж вы все знаете, господин Ларнаж, почему бы вам не преподать ей хотя бы самое необходимое? Вам предстоит провести здесь вместе некоторое время: употребите его с пользой, потрудитесь. Вы согласны?
— Я к услугам мадемуазель де Шамрон, и она оказала бы мне большую честь, если бы позволила давать ей уроки. Какую ученицу я бы приобрел!
— Ах! У меня вовсе нет возражений, — легкомысленно ответила я.
Госпожа де Люин ничего не говорила; она даже перевела разговор на другую тему. Я подумала, что тетушка опасается моего сближения с этим молодым человеком; каково же было мое удивление, когда, выходя из-за стола, она сказала:
— Не забивайте себе всем этим голову, милочка, не то вы станете несносной; я знавала немало образованных женщин, с которыми невозможно было ладить; поверьте, вы уже знаете достаточно; излишняя ученость отпугивает мужей.
Я придерживалась противоположного мнения и сказала об этом герцогине; к счастью, г-н де Люин меня поддержал. Мы долго спорили и в конце концов договорились, что со следующего дня г-н Ларнаж начнет преподавать мне начала разных наук и мы будем часто заниматься во время моего пребывания в Дампьере, не говоря уж о Париже, где наши уроки должны продолжаться.
Я привожу здесь эти подробности по причине, о которой вы и не подозреваете. Этот мой юношеский роман дал толчок к созданию «Новой Элоизы». Как-то раз я рассказала эту свою историю в присутствии Руссо; она возбудила всеобщее любопытство, и лишь он один ничего мне не сказал. На следующий день Руссо явился в мой дом и стал меня благодарить.
— Вы подали мне мысль, которую я давно уже искал, — прибавил он. — Скоро вы все поймете.
Когда книга была издана, автор принес ее мне и осведомился, рада ли я тому, что послужила прототипом Юлии.
Я обещала ему ответить после чтения книги. Увы! Эта Юлия показалась мне такой скучной, и я надеялась, что мы нисколько не похожи! А Сен-Прё! Мой Ларнаж был совсем другим. Что касается г-на дю Деффана, у него не было ничего общего с вымышленным мужем, таким добрым и рассудительным человеком. Правда, Руссо не был знаком с моим супругом.
Вернемся, однако, к истории подлинной Юлии, истории, которая, по крайней мере, не столь печальна, как история Элоизы. Не судите ее так строго, как я.
У Ларнажа была совершенно удивительная манера обучать, при том что он держался очень почтительно. Я настолько пристрастилась к занятиям, что писала и читала все дни напролет, вместе с учителем или без него; по утрам я просыпалась с радостью в предвкушении новых уроков. Они были для меня истинным наслаждением. Я не вникала в суть, а скакала по верхам. Наконец-то я научилась правописанию, которое едва было преподано мне монахинями; это был первый успех. Госпожа де Люин изменила свое мнение об этих занятиях и стала интересоваться моими достижениями. Господин де Люин посмеивался, а Ларнаж воспринимал положение всерьез. Я уже не помню, как я к этому относилась.
Однажды вечером мы беседовали об астрономии; молодой наставник учил нас разбираться в звездах; все мы прогуливались по парку. Герцогиня стала жаловаться на холод, герцог ушел играть в ломбер с капелланом и одним из окрестных дворян; мы с Ларнажем остались одни дожидаться восхода какой-то планеты. Стояла дивная ночь, повсюду благоухали розовые кусты; то была восхитительная пора, одна из тех, когда человек испытывает желание жить, потребность любить и неудержимое стремление говорить об этом.
Наше уединение становилось опасным. Госпожа де Люин была слишком набожной и благородной дамой, чтобы что-нибудь заподозрить; другим не было до этого дела.
Мы ходили, смотрели на небо, и мало-помалу у нас зашел разговор о чувствах и мечтах. Я задыхалась — иными словами мое сердце и мои семнадцать лет распирали мне грудь, а Ларнаж был немногим спокойнее меня; мы замолчали и не прислушивались ни к чему, кроме своих ощущений.