— Кто вам внушил такую мысль, сударыня?
— Очевидно, ваш ответ. Если вы не желаете ничего делать с этими бумагами, зачем их держать? Для чего они нужны? Если не для вашего блага, то, значит, во вред нашей семье, чтобы ее погубить.
— Как вы можете предполагать, что я на такое способна?
— Я предполагаю что угодно, глядя на ваше упрямство. Мы уже много раз намекали, чтобы вы принесли в жертву это оружие, которое вы придерживаете против нас, делая вид, что не понимаете наших слов. Сегодня я говорю с вами откровенно, а вы отказываетесь.
— Я и в самом деле не могу вас понять, сударыня. Я не знаю, что сказала вам матушка, когда вы были наедине, но я знаю, что в вашем присутствии она наказала мне беречь эти бумаги, никогда с ними не расставаться и пустить их в ход против вас, если вы когда-нибудь будете это заслуживать.
— Ах, мадемуазель, вы собираетесь опозорить собственную мать!
— Не мне когда-либо заводить об этом разговор, сударыня, и не мне причинять вам малейшее горе. Не будем никогда больше к этому возвращаться; любите меня, как я готова любить вас, живя так, как нам завещала наша милая матушка. Вы согласны?
— Разумеется. Но этот дамоклов меч, нависший над моей головой и головами моих детей!
— Я не позволю ему опуститься; забудьте о нем, я об этом уже забыла!
Однако подобная атака нередко возобновлялась, причем во всех возможных формах. Мой брат, его жена и их маленькая дочь, очень смышленая для своего возраста и настроенная соответствующим образом, поочередно то и дело пытались добиться своего. Увидев, что все это не помогает, они изменили тактику. С мадемуазель де Леспинас стали обращаться необычайно жестоко.
Теперь ее держали на расстоянии, словно гувернантку низкого происхождения; ее третировали отвратительным образом, унижали и мучили, а затем дали понять, что она обретет покой в тот день, когда подчинится желаниям родственников.
Эта необычная девушка была слабой и сильной одновременно. Она не сдавалась и стояла на своем. Господа де Виши упорствовали, и она тоже упорствовала; то была борьба, в которой никто не желал уступать, и ей суждено было закончиться уходом Жюли, когда я приехала в Шамрон. Сирота твердо решила удалиться в монастырь со своей рентой в триста франков, считая, что это лучше, чем продолжать влачить подобное существование.
VII
Когда, как уже было сказано, я приехала в Шамрон, струна была натянута так сильно, что она непременно должна была лопнуть. Мне представили мадемуазель де Леспинас после того, как наедине рассказали мне ее историю и взяли с меня обещание пустить в ход мой жизненный опыт, чтобы побудить ее принять нужное решение.
Облик Жюли меня поразил: она не была красива, ее сильно обезобразила оспа, но в ней чувствовалось неизъяснимое обаяние, которое завораживало и перед которым нельзя было устоять.
Теперь, коль скоро я заговорила о мадемуазель де Леспинас и пишу ее историю беспристрастно, я вынуждена признать, что в девушке было много хорошего, она восхитительно умела держаться, и, возможно, я допустила по отношению к ней массу несправедливостей. Эти несправедливости проистекали от ревности: я ревновала своих друзей к Жюли — мне казалось, что они предпочитали ее моему обществу, и ревновала ее к моим друзьям — мне казалось, что она бросала меня ради них. Вот единственная причина того, что произошло. Я всегда была высокомерной и властной; увечье усугубило мои недостатки и сделало мой характер весьма неуживчивым, я это признаю. Сегодня, по прошествии времени, я лучше представляю себе, как все было, отбрасываю все притязания и понимаю других. Стоя одной ногой в могиле, я испытываю потребность оглянуться назад, возможно, простить былые обиды, и, безусловно, разобраться в своей душе и в своем прошлом.
Если кому-нибудь суждено прочесть мою книгу — я бы этого не допустила, ни за что не допустила бы этого при моей жизни, — то после моей смерти люди сумеют меня узнать. К тому же за оставшееся мне время я могу измениться! Теперь, когда я изложила свое кредо, мне стало легче, и я готова завершить рассказ о мадемуазель де Леспинас; я доведу его до конца без перерывов и буду уделять себе внимание лишь в те моменты, когда мне доведется выйти на сцену. Мои собственные похождения мало что значат; я вела такую же жизнь, как и другие женщины моего времени; интерес представляют мои друзья и люди, с которыми я встречалась, а также события, происходившие вокруг меня.
Я была и до сих пор остаюсь душой общества. Ко мне приезжают, потому что это в моде; надо посмотреть на Слепую, подругу Вольтера, у которой собираются остроумцы и философы, старуху, которая никак не умрет и принимает в своем доме весь двор и город, ту, что видела Людовика XIV, встречалась с господином регентом и с кем вы пожелаете. Эта эпоха столь легковесна, что большего ей и не надо. Бараны Панурга никогда еще не были так кстати.