— А теперь, сударыня, еще немного терпения, и я закончу. Вы не признавали меня своей сестрой и не желали любить меня как сестру, хотя я просила вас лишь об этом. Стало быть, вы не являетесь и никогда не будете моей сестрой. Я презираю богатство и отказалась бы от самого славного имени королевства, если бы мне пришлось купить его ценой бесчестья моей матери; что же мне делать с доказательствами, которые так вас пугают? Матушка любила меня до самой смерти, она растила и лелеяла меня у своей груди с нежностью, которую никто и никогда не заставит меня забыть. Я ее дочь, и ничто не может помешать мне оставаться таковой в своих и в ее глазах, а больше мне ничего не нужно. Согласитесь отпустить меня с госпожой дю Деффан, и я немедленно, на ваших глазах, уничтожу эти бумаги; вам больше нечего будет бояться.
— Вы это сделаете? — вскричали супруги в порыве радости и удивления.
— Тотчас же, повторяю, только дайте свое согласие.
— Ах! Охотно! Вы — ангел!
Жюли печально улыбнулась и развернула документы.
— Смотрите, проверьте как следует, — сказала она, — вы убедитесь, что все на месте.
Господа де Виши набросились на бумаги, подобно двум стервятникам, и жадно прочли их вплоть до последней строчки. Когда они закончили, Жюли к их ужасу забрала документы.
— Решено, не так ли? Отныне я свободна, могу уехать из этого замка и распоряжаться собой, как мне будет угодно?
— Совершенно верно.
— Госпожа маркиза дю Деффан — свидетельница этого обещания, сударь и сударыня, а я выполняю свое, смотрите!
Жюли встала, поднесла бумаги к свече, и вскоре их охватил огонь. Мы вчетвером молча смотрели, как они горят. Когда от них остался только пепел, моя невестка издала вопль облегчения, заставивший меня вздрогнуть. Мадемуазель де Леспинас плакала.
— Вы оплакиваете свое богатство, мадемуазель?
— Я, сударь? Я оплакиваю письмо матушки, в которое она вложила всю свою душу и любовь. Я сожалею о ее неисполненной воле и одиночестве, ожидающем меня отныне; теперь я одна на свете.
— А как же я? — спросила я, глубоко тронутая благородным поступком девушки.
— Ах, сударыня! — воскликнула она, бросаясь в мои объятия. — Любите меня крепко, ведь мне так нужно, чтобы меня любили.
Моя невестка смотрела на это совершенно бесстрастно. Нет ничего холоднее сердца святоши, если в нем недостает чувствительности, и никого черствее порядочных женщин, превративших свою порядочность в профессию. Они могут даже отвратить от добродетели, если были добродетельными по расчету.
Госпожа де Виши попыталась проявить доброту, сознавая, что по природе она таковой не была и это выглядело дурно. Она даже предложила Жюли остаться в замке, если та пожелает, или, по крайней мере, приезжать к ним в гости каждый год.
— Нет, сударыня, благодарю вас, — ответила сирота, — я никогда больше не увижу этот дом и никогда больше не увижу вас, разве что лишь для того, чтобы попрощаться с вами на глазах у всех слуг, если госпожа маркиза сочтет уместным приурочить свой отъезд ко времени, когда вам поневоле придется при нем присутствовать.
— Ах!.. Как вам будет угодно, мадемуазель; я никого не принуждаю, а вас тем более.
Прощание прошло более сдержанно, чем встреча. Мадемуазель де Леспинас покинула гостиную прежде, чем я; она низко поклонилась графу и графине, пожелав им всяческого блага, и ушла с прямой спиной, гордая и довольная собой, как человек, выполнивший важный долг, или скорее, как человек, сделавший больше, чем он был обязан сделать.
Мы трое переглянулись.
— Ну, — сказал мой брат, — что вы думаете об этой барышне? По-моему, она держится как королева.
— Да, — ответила я, — у нее королевские манеры и чувства. То, что она сделала, весьма благородно.
— Как знать! — задумчиво возразила графиня. — Возможно, это не так уж красиво; возможно, у нее остались копии документов, заверенные нотариусом.
Эти подлые слова, подсказанные подлым умом, повлекли за собой то, в результате чего я почти окончательно рассорилась со своими родными. Услышав их, я перестала доверять г-же де Виши и утвердилась в своем мнении о ней, которое она в полной мере оправдывала.
Три дня спустя мы с моей спутницей уехали; я постаралась, чтобы это произошло рано утром, и, таким образом, Жюли больше не встретилась с сестрой. Ее не посмели удерживать, хотя очень того хотели, опять-таки из страха перед нотариально заверенной копией, способной им повредить. Граф с графиней написали г-же де Люин и постарались настроить ее против меня и моей подопечной.
Мы отбыли в Лион; мне хотелось ненадолго там задержаться. Мадемуазель де Леспинас предложила мне пожить в каком-нибудь монастыре, чтобы ослабить грозящую опасность и тем временем вести переговоры. В этом городе жил брат Жюли и моей невестки г-н д’Альбон; он никогда не выказывал по отношению к сироте ни малейшей неприязни, даже напротив; она рассчитывала, что он поможет нам все уладить.